«Воображариум» Гиллиама прекрасен каким-то бессмысленным абсолютно никчемным, не конвертируемым ни в какие умные мысли, и вообще ни во что не конвертируемым образом. 

С одной стороны Гиллиам совсем зациклился на себе, и у него появилось вот это вот, немножко в духе Эльдара Рязанова: «ах, мир жесток, люди оскотинились, никому не нужны мои прекрасные сказки» (хотя странно, что у него это только сейчас появилось, учитывая творческий путь). С другой — ну, черт, там в какой-то момент появляется механическая бабушка, которая (я клянусь) кричит: «Сюда-сюда, русские люди!», а в голове у нее сидит Том Уэйтс и дергает за рычаги. Очень трогательно обыграны швы между тем, что сыграл Хит Леджер, и тем, что доснимали уже без него: он проваливается сквозь какую-то шторку — и бац, стал Джонни Деппом, круто. Потом еще раз — бац, тепрь Джуд Ло, такое уже на лице легкое недовольство появляется, что за фигня. А когда он вместо себя Фарелла видит, реально уже глаза на лоб, типа: господи ну за что мне это.

Ну и чорт, чорт, чорт:

Господи, они, оказывается, Верна Троера привезли, только что по коридору пробежал. Пойду догоню (далеко ли он на таких ножках), возьму автограф, Зельвенский удавится.

В высшей степени странная «Белая лента» Ханеке — такой немножко «Догвилль», немножко рейгадасовский «Безмолвный свет», черно-белый, красивый, застегнутый на все пуговицы, накрахмаленный, сделаный очень виртуозно, скучный до зубной боли.

Канун Первой мировой, некая деревня, где происходят акты как бы индивидуального террора — то доктора с лошади сбросят, то ребенка изуродуют. Кто это делает, в общем, понятно со второй сцены (как и то, что это такая метафора зарождения фашизма), но поскольку это не детектив, а проповедь — надо два сорок сидеть и ждать, пока дойдет и до главного героя. Плюс фирменная менторская интонация.

Есть, справедливости ради, несколько грандиозных сцен, которые на фоне общего тотального бубубу особенно врезаются — в частности, гениальная про поцелуй. Едут на телеге сельский учитель и гувернантка, которые должны через год пожениться (раньше родители не разрешают), но мы понимаем, что они не поженятся, потому что будет война. И она его как-то робко целует, по всей видимости в первый раз (а он дурацкий, пухлый, в очечках каких-то), и потом три минуты сидит в свой половине экрана, руки на коленках, а с лицом такое творится, как будто она ЛСД съела.

Но в целом, конечно, хочется мастера за бороду подергать, чтоб лицо попроще сделал.

Остроумные новости индустрии c уже закрывшегося здешнего кинорынка.

Александр Атанесян будет делать с Fox легальный (дурной пример заразителен) ремейк тони-скоттовского «Гнева», Брайан Хельгеланд якобы продюсирует или консультирует.

Верхувеновскую экранизацию «Азазеля», которая больше не верхувеновская (продюсерам четыре года спустя разонравилась его смета), действительно (там вроде за финальным рукопожатием дело) заменит Бондарчук. Бдыщщщщ, как говорит в таких случаях мой петербургский коллега.

Бонус. Рецензия Variety на фильм Валерия Тодоровского «Hipsters»: «Ловко схореографированные музыкальные номера смотрелись бы лучше, не будь песни так беспомощны и вторичны». А вы говорите, мы злые.

Чтоб закончить со вчерашним Квентином, мнения разных умных людей.

Плахов с Гладильщиков прям воспевают: Юра совсем в восторженных тонах, Плахов чуть сдержанней («проглотить все пять глав без тошноты и желудочных корчей», хм), но тоже. Удивительно.

Брэдшоу в «Гардиан» хорошо пишет про ощущения, которые были до и после. Удивительно, насколько совпадает, я тоже до последнего момента думал: ну давай Квентин, давай, ты же, сука, уже один раз воскресал — а потом выкатывается эта хренятина, и все, аллес капут.

Эберт блистательно вышел из ситуции: написал, что ничего не будет писать до выхода в прокат (зато по ссылке душераздирающая история про то, как Клинт Иствуд много лет назад провел в Пале маленьких безбилетников Харви и Боба Вайнштейнов).

Понял, кстати, что меня больше всего взбесило в «Ублюдках».

Не диалоги эти тыкверовские без ритма и не то, что парень начал музыку по третьему кругу ставить (когда фашистов скальпируют, морриконевская L'Arena играет, под которую Ума во втором «Килл Билле» из гроба выбирается, — и еще пара моментов есть, такой же степени возмутительности).

Самое там противное — эти бесконечные заискивающие подначки для своих, для наших: когда появляется героический английский кинокритик, которого забрасывают в тыл врага, когда героиня говорит немецкому снайперу: «Мы с вами во Франции. Тут уважают режиссеров» — и многозначительная пауза, чтоб французы в ней от счастья взвыли. Всех по плечу похлопал, никого не забыл. Ох, ох.

Попытался подбодрить нашего любимого кинокритика Лидию Маслову (которая последнее время на набережной много грустит о бедственном состоянии современной культуры) и отвести ее на «Тащи меня в ад» Сэма Рейми. Лидия в последний момент передумала, а зря — фильм очаровательный. Офисная карьеристка не продляет закладную венгерской эмигрантке со вставными зубами, та сперва валяется у нее в ногах, потом пытается покусать, а потом проклинает. Такие вполне себе «Зловещие мертвецы», только чуть подороже снятые; приятно, что за годы работы над «Человеками-пауками» (о которорых тоже ни слова дурного) у человека вообще ничего нигде не затупилось — и страшно, и смешно, и вообще. Особо хочется отметить два момента: когда на героиню нападает пирожок с глазом и сцену с дьявольским козлом — такого на большом экране давно не было, if ever.

Трейлер на самом деле не очень передает, но вот:

Не очень понятно только, чем теперь Лидии предложить развеяться — не Ханеке же.

Ну все, гасим свет, Элвис покинул здание. Тарантиновские «Бесславные ублюдки» — феноменальная халтура, катастрофа масштабов, не знаю, «Статского советника»: в истории заграничного кино я таких прыжков головой вниз в пустой бассейн не припомню; ни Чимино, ни Фридкин, ни Шьямалан такого все-таки не устраивали. Ну, или, может, они очень быстро его сляпали просто.

Во-первых, это никакое не war movie — война есть только в фильме внутри фильма, который показывают в общей сложности секунд сорок. Все разговоры про «Грязную дюжину» и ремейк Кастеллари — маркетинговый блеф; история зондеркоманды в тылу врага занимает ровно два куцых флешбэка. Чем заняты остальные два часа — даже через 15 минут после сеанса объяснить довольно трудно: люди в интерьерах произносят какие-то слова, притом 80 процентов времени — на французском или немецком (на немецкий переводил Тыквер, на французский — Годар, видимо) с субтитрами, так что тарантиновская разговорная магия банально не используется. Все дико рыхло, временами  Квентин будто просыпается и пытается врубить Морриконе — но каждый раз мимо кассы. Брэда Питта две трети фильма нет. Тошнотворный, тошнотворный, тошнотворный Илай Рот ходит только вместе с Питтом, но ощущение, что он на экране все время. Славная Мелани Лоран в роли еврейской мстительницы, но ее мало. Смешной австриец Вальц, главный злодей — но его так много и он в таком одиночестве, что устаешь. Мэгги Чун вырезали, как, кажется, и половину фильма, где хоть что-то интересное происходило. Синефильские подмигивания окончательно перешли в формат выступления тамады, который сам смеется своим шуткам. Из кинематографических достижений  — стрелочка с надписью «Геббельс», пририсованная к Геббельсу.

И так глупо все, так бессмысленно. На показе для прессы — гром апплодисментов, представляю, что вечером будет. Совсем с ума посходили.

Еще подмывает, конечно, сказать, что они в конце все-таки — но, черт, это совсем неприлично будет, пусть лучше Ксения Рождественская грех на душу возьмет.

Собрался вчера вечером на конкурсного Алена Рене, но люди, которые шли навстречу, начали делать такие страшные жесты — во втором «Джиперс Криперсе» мертвый Джастинг Лонг так проезжающим автобусам машет. В общем, у самого входа в зал я струсил, развернулся и пошел ужинать.

Через час должны показать Тарантино, фестивальная охрана со вчерашнего вечера готовилась к массовым беспорядкам, очередь стоит с шести часов, встал как дурак по будильнику, сижу теперь в пустом «Люмьере», смотрю, как он стремительно заполняется.

Смешно, конечно, но если Квентин сейчас окажется, пользуясь терминологией наших петербургских друзей, говном на палке (а такой шанс, похоже, есть), это будет значить не только и не столько «минус один» в списке любимых авторов (в конце концов, его прошлых фильмов никто не отменит). Очень много в этой жизни так или иначе завязано на том, что Квентин — он великий, и на него всегда можно положиться. Страшно представить, приезжаешь (не дай бог, конечно) лет через двадцать сюда, в конкурсе — старенький Квентин; идешь на него, а тебе люди крест-накрест руками машут и глазами так: поворачивай, не надо, одно расстройство.

Румыны, у которых, как известно, не бывает плохих фильмов, в этом году в облегченном составе — я пропустил, увы, «Police, adjective», который все очень хвалят, зато посмотрел сейчас пресловутые «Сказки золотого века», спродюсированные позапрошлогодним каннским лауреатом Кристианом Мунджу — уже запутался, «4 месяца, 3 недели, 2 дня» изначально выросли из этого проекта, или он из них вырос, участники путаются в показаниях.

Это пять анекдотов про эпоху Чаушеску — в основном на съестную тематику, есть, правда, и про любовь — все по сценарию Мунджу, снятые разными молодыми (но не настолько, чтоб не застать социализм) румынами. Эпизоды показывают в хаотическом порядке, плюс есть шестой, секретный, который специально вклеят только для одного из показов — они сами объясняют, что это такой концептуальный способ дать западному зрителю ощутить, что такое дефицит (хм, ну о'кей). Из концептуальных же, видимо, соображений, главки не подписаны, в титрах режиссеры идут общим списком. Я, впрочем, почти уверен, что угадал, какой снимал сам Мунджу — кажется, про Бонни и Клайда, которые воруют бутылки: там очень выпукло дана его любимая идея про то, что бывают люди, а бывают кулечки — правда, там, в отличие от «4 месяцев…», кулечек скорее проигрывает, а человек скорее торжествует.

С поправкой на то, что альманахи — в принципе мировое зло, довольно симпатично все. Истории (как, впрочем, и положено анекдотам) очень простые и популистские, но из пяти глав — три прям удачных. Приз зрительских симпатий, конечно, у той, где семья трусливого милиционера в однокомнатной квартире пытается убить свинью так, чтоб соседи не услышали — я, впрочем, слишком сочувствовал героине, чтоб смеяться.

К любимому разговору про «насколько эти чертовы румыны лучше нас» — вот у нас, когда начинают обличать прошлое, обязательно лезут к Сталину, с которым все более-менее понятно, да и фактура обсосана до костей давно — а вот 80-е, которые ближе, любопытней по части смыслов и уж точно смешнее — никто, кроме Балабанова, снимать не пытается даже.

Зашел в русский павильон на пресс-конференцию Лунгина — там отличный синхронный перевод на английский (не очень ясно зачем — в радиусе пятисот метров ни одного иностранца), сам Лунгин приятного бордового цвета (тут по утрам солнечно). Его спрашивают: «Павел, как вам работалось с медведем?» (а в «Царе» есть государственный медведь-убийца, которого девочка пытается иконкой вразумить), а Лунгин говорит: «А это такой особенный медведь был. Недоразвитый».

На эскалаторе встретил немецкую режиссершу Марен Аде, чей «Alle Anderen» был единственным светом в окошке на последнем Берлинале. Попробовал с ней светски заговорить, типа какой у вас фильм замечательный, и, уже начав, понимаю, что не помню, как он правильно называется. Дико неловкая сцена была. С другой стороны, ну сама тоже хороша: могла как-то нормально назвать, не по-немецки как минимум.

Выдержал 40 минут конкурсного Кена Лоача; называется «В поисках Эрика», лирическая комедия в духе позднего Данелии: мизантропу-пролетарию, который просрал свою жизнь, является призрачный футболист Кантона и учит его быть счастливей. Ужасно трогательно все, четверть метража отдана под повторы любимых голов, в зале все дико умилялись. Я за этот фестиваль только с одного фильма ушел (про иранских хипстеров) и тут до последнего держался, но когда Кантона сказал: «А вообще я люблю играть на трубе» — и начал ее вытаскивать из-за пазухи, решил, что все, к дьяволу, хватит. Лучше еще посмотрю, как расчленяют кого-нибудь, это как-то проще выдержать.

Кстати, про расчленения — вот два как бы полярных абзаца про Триера, если кому интересно:

Медведев во «Времени новостей»: «Когда позвонки Бьорк хрустели в петле, мы содрогались от ужаса. Когда Грейс уничтожала подлый Догвиль, мы торжествовали. Сейчас просто хихикаем» —

и Плахов в «Ъ»: «Антихрист», поставил в этом сюжете жирную точку; в каком-то смысле фестиваль уже можно считать завершенным. <...> Триеру в новом фильме удалось быть великим и смешным одновременно». 

И то и другое вполне правда.