Каннский фестиваль в этом году откроется ридли-скоттовским «Робин Гудом». Вот молодцы. Все-таки у отборщиков там с чувством юмора всегда было лучше, чем у жюри.

«Screen Daily» на днях напечатал традиционный прогноз каннской программы, в этом году они не маскируют его под разведданные, а тупо перечисляют все что сейчас доснимается из интересного. В т.ч.:

фильм Тыквера «Драй» («Трое» т. е.), про то как берлинская пара средних лет изменяет друг другу с одним и тем же мужиком
фильм Никиты Михалкова про мягкие пяточки, в двух частях
новый Вуди с чудесным названием
«Ромовый дневник» по Х.С. Томпсону с Деппом и девицей из «Информаторов»
«Древо жизни» Маллика (но это они размечтались, он еще пару лет будет шрифт для титров выбирать)
«Туринский конь» Белы Тарра про то как у крестьянина медленно дохнет лошадь. Can hardly, что называется, wait.
«Гдетотам» Копполы-мл.
«Смерть заложника» Джонни То
«Шантрапа» Иоселлиани про творческую несвободу
«13» Баблуани, авторимейк
«Социализм» Годара (это тоже вряд ли, Годара сейчас на фестиваль «Улыбнись Россия» не зовут, не то что в Канны)
«Черный лебедь» Ароновского c Портман, Касселем и Вайноной, увы, не по Талебу, а про балет
«Боец» Дэвида О. Рассела с Бейлом
из румынов – новый Пуиу или как его, который «Смерть г-на Лазареску»
из корейцев — Ли Чан-Дон (опять что-то про смысл жизни) и «Горничная», римейк главного корейского фильма всех времен

Плюс Майк Ли с прочими англичанами, Сальваторес, Блие, Теймор, Питер Уир, Иньярриту (если кто еще интересуется), Шнабель про еврейских сирот, Тавернье и так далее. Полный список – тут.

Не так устрашающе, как в прошлом году, но недурно, что уж там.

Вчера после закрытия честно собрался спать, но наш с Зельвенским любимый красивый кинокритик Екатерина Мцитуридзе повела социализовываться — в итоге я почти подрезал диплом «Золотой камеры» у каких-то наивных израильтян; а в начале второго на нас с Екатериной напал Гаспар Ноэ, которому показалось, что мы высмеиваем его усы. Я, чтобы снять первоначальную неловкость, сказал ему, что он снял великий фильм, Ноэ начал бормотать: «Ты еще ничего не видел, через три месяца он будет even better, so much better». «Войди в пустоту» действительно показывали в недорисованном виде — но по-моему, если он станет еще лучше, его тогда вообще никому нельзя будет показывать.

Еще трогательно, конечно, что Шу Ки и Чжань Цзыи ведут себя как две москвички в ссоре — в комнате любого размера ухитряются все время находиться в разных концах, спиной друг к другу и не пересекаться даже взглядами.

Что до итогов фестиваля (надеюсь, все кому они сколько-то интересны, бросили читать абзацем выше) — в кои веки совсем не хочется бухтеть на список лауреатов (в углу прессы, впрочем, только этим и занимались, где этих людей вообще находят — они Джеймса Грея ухитрились освистать, даже когда тот в качестве члена жюри вышел). Приятно было бы видеть Ларса с веточкой, но если фестиваль призван отражать кинематографическую картину момента — то она примерно такая и есть.

Процессы происходят, хочется нам этого или нет, и, в принципе, можно было догадаться, что Тарантино со временем превратится в кустурицу (он на самом деле большой молодец, что сделал это только сейчас, а не на съемках «Килл Билла»), а Пака Чан-Вука надолго не хватит (слишком на грани работал). А фон Триер доиграется до нервного срыва — просто потому, что он единственный из этой компании, кто всегда лупил не только по зрителю, но и по себе. Понятно, что тот импульс, который был дан кино в 90-е (а на самом деле даже и в конце 80-х) — ехать на нем бесконечно нельзя. Понятно, что старые приемы не работают, а новых пока нет; даже Ларс, который всегда приемы на раз-два-три выдумывал, тут за киянку схватился.

Подмывает, конечно, сказать, что Гаспар Ноэ — кинематограф будущего, но это во-первых будет лукавством: при всей мощи конкретного произведения это все-таки вещь в себе, а Ноэ  слишком увлечен Кастанедой, чтоб что-то действительно революционное изобрести. Ну и усы его, конечно, настораживают.

Краткое содержание всего, что здесь происходило, можно прочитать нажав сюда, а я пойду, пожалуй, посмотрю, не идет ли тут где четвертый «Терминатор». Цой жив.

Пальма — как и предполагалось, Ханеке. Гран-при — «Пророк» Одияра. Спец-приз Алену Рене, не столько за «Хмельные травы», понятно, а по сумме заслуг. Режиссура — ура, Мендоза. Мужская роль — Кристоф Вольц, эсэсовец из «Ублюдков» (справедливо, он единственное, что там хорошего есть). Женская роль — трижды ура, Генсбур за «Антихриста» (Шарлотта почему-то на вручении говорила голосом Ренаты Литвиновой, но ей можно). Сценарий — «Весеняя лихорадка» Лу Е (шарахнулся от Анны Муглалис, которая его пыталась обнять, вот дурак). Приз жюри — пополам «Fish Tank» и Пак Чан Вук.

Впечатление вечера (простите, предсказуемо) — Азия Арженто держит за попу Шу Ки. О несправедливости мира поговорим, видимо, завтра, а теперь дискотека.

Посмотрел на повторном сеансе для тупых конкурсный «Vincere» Беллокио — такой фильм, наверное, А.С. Кончаловский мечтал всегда снять, может, до сих пор мечтает. Ярко, громко, сочно, символ на символе, притом это может proverbial еж смотреть, и все ему будет понятно. Джованна Меццоджорно играет Иду Дальсер, первую жену Муссолини, которая все ему отдала, а он став фашистом ее упрятал в сумасшедший дом.

Из реальной истории, где, кажется, было все-таки больше политики, чем иррациональной страсти (в частности у Дальсер кроме разбитого сердца имелся какой-то компромат), Беллокио сделал, понятно, притчу про Италию которая влюбляется в плохого человека, отдается ему без остатка, а потом удивляется. Что у итальянцев с тех пор, как закончился Ренессанс, некоторые проблемы со вкусом (и этим объяснятеся почти все — от Муссолини до Нанни Моретти), в общем, известно. Фильм этот печальный факт одновременно оплакивает и подтверждает — уж не знаю, что в большей степени.

Ну, вот, похоже и все. Пойду пересмотрю «Антихриста» и на закрытие. Прямой трансляции, как как в прошлые два года, видимо, не получится, в зале по-прежнему глушат вайфай, но ближе к ночи, видимо, появлюсь написать, как все несправедливо.

Пошли первые призы. В двухнедельнике режиссеров все собрал фильм «Я убил свою маму» про 19-летнего квебекского гея, который хочет убить маму, режиссер — 19-летний квебекский гей (из кинематографической семьи, играл, в частности, в пресловутых «Мученицах»), фильм автобиографический. Интересно, благодарил ли он маму на вручении.

Призы ФИПРЕССИ у Ханеке (который, по мере того как забывается, начинает казаться все более удачным) и «Police, ajective» румына Порумбойю (не уверен, что правильно его пишу, это который «К востоку от Бухареста»).

Вчера вечером награждали участников «Особого взгляда», мы с приятельницей пошли поболеть за «Сказку про темноту» Хомерики — но победили грек, опять-таки Порумбойю (заслуженно, румыны — сила), худший в на свете фильм «Никто не знает про персидских котов» и кино французской девушки по имени Миа Хансен-Лав, которое я не видел, но какая фамилия чудесная для девушки.

После церемонии Хомерики рассказал одну из лучших по-моему историй про успех. К нему в русском павильоне пристал с просьбой об интервью француз, а поскольку это был единственный иностранец, который заинтересовался его фильмом, Николай с ним довольно долго разговаривал: про киноязык, про то как драматургической логикой можно принеберечь ради эмоциональной, ну, все как мы любим. Француз слушал, иногда задавал вопросы («Что для вас женщина?», например), а в конце говорит: «Ну, это все хорошо, а как вы вообще относитесь к сайентологии? У нас тут через дорогу есть такой специальный центр...»

А наш с Зельвенским любимый красивый кинокритик Екатерина Мцитуридзе рассказывала, как шесть минут держала за руку фон Триера и плакала. Интервью должно было длиться пять минут, но Ларсу было так хорошо, что он попросил минуту добавить. Решили с Екатериной создать фонд спасения и сохранения Триера: по очереди летать к нему в Данию, пыль вытирать, морковный сок делать утром, читать вслух Марка Твена, следить чтоб он в уныние не впадал. А то правда, доведут же сейчас человека все эти защитники культурных ценностей.

Осталось совсем чуть-чуть. Критическое сообщество ставит на Ханеке (вообще, похоже на правду). Я буду болеть за Мендозу (хоть режиссерскую ветку могли бы дать) и девочку из «Fish Tank». Триер и Ноэ, думаю, пролетят — там более что Ларса награждать, это как Зидану за известный удар головой кубок дать. Красивый поступок, то есть, но ему последующая диcквалификация красоты только прибавит.

Роджер Эберт, который всю неделю безумствовал по поводу «Антихриста» («Lars von Trier's new film will not leave me alone», — хаха, знай наших), теперь нашел своего кандидата если не и на ветку, и на иностранного Оскара-2010 — французкое кино «В начале» про бездомного мошенника, которого в убитом кризисом райцентре принимают за инспектора крупной дорожной корпорации. Он сперва по-хлестаковски разводит подрядчиков на взятки, а потом проникается патриархальными ценностями и начинает действительно строить автостраду: теряет все украденные деньги, рискует сесть на всю жизнь, но строит. Понятно, почему Эберту нравится, первую половину это чистый О'Генри, и снято не стыдно (особенно сцены укладки асфальта удались). Вообще трогательно, что человек даже в Каннах, среди кровищи и ханеке нашел что-то, что отдаленно на Фрэнка Капру похоже, и давай радоваться.

Последний конкурсный фильм (Койшет смотрите сами) — «Лицо» Цая Мин-Ляня, снятое в Париже, такое «Капризное облако», в котором вместо е...ли с арбузами — осмозис Цая с французской кинематографической культурой. Кто бы мог подумать, что и ему настолько хочется быть Годаром.

Ли Кан-Шен играет самого Цая, который в Париже пытается снимать «Саломею» с Жан-Пьером Лео и Летицией Кастой. Начинается все с того, что у него дома прорывает кран и он заливает пол-Монмартра, потом они с Лео в красивом снежном лесу (который на самом деле павильон) соревнуются, кто больше знает имен великих режиссеров (Ли проигрывает, потому что не слышал про Мизогучи). Фанни Ардан — как бы продюсер фильма и ищет в искусственном сугробе лабутеновскую туфлю. Летиция сперва в меховом капюшоне поет по-китайски, потом раздевается преред оленем (олень сходит с ума, сбегает и съемки останавливаются), потом у нее самой начинается нервный срыв и она в общей сложности  минут пятнадцать заклеивает окна и зеркала черной изолентой. Попутно у героя умирает мама — Фанни Ардан наперегонки с призраком съедает подношения, оставленные перед ее портретом. Еще Лео на Пер Лашез хоронит по буддисткому обряду воробушка. А Жанна Моро выпивает. А Натали Бай вылезает из-под стола. Я, признаться, сбежал минут за двадцать до конца, но при желании можно массу удовольствия получить.

Фильм закрытия, куненовский «Коко и Игорь» про Коко Шанель и Стравинского с Муглалис, Миккельсеном и Еленой Морозовой в роли несчастной жены довольно бессмысленный (как и все у Кунена), но (как, опять-таки, все у него) выразительный. «Любой цвет, если он черный», «а вот пробирка номер пять неплохо пахнет», на параллельном монтаже Игорь пишет нотки, а Коко пришивает пуговицы, Дягилев нанимая секретаря первым делом просит показать х...й; плюс каждый ли день увидишь Анну Муглалис (она все-таки дико крутая), танцующую под «Сени, мои сени».

Открывающая сцена, когда в Париже освистывают «Весну священную», дико похожа на то, что тут творилось на Триере и Ноэ — приходят серьезные люди приобщиться к искусству, а им начинают без спроса открывать новые горизонты, на сцене какой-то карлик с бородой, солистка изображает эпилептический припадок, музыка тоже малоприятная. В итоге, крики «позор», остроумные реплики с мест, человек десять умников остервенело апплодируют — в конце появляется полиция, жаль тут до этого не дошло.

Еще из картины становится понятно, что Шанель изначально привлекло в Стравинском — ей понравилось что у рояля клавиши черные и белые.

В общем, «Войди в пустоту» Гаспара Ноэ — это не то что бы хорошее кино (есть масса здравых аргументов, почему оно плохое, мы их скоро прочтем в периодике), просто так не бывает, так не бывает, так не бывает.

Американские мальчик и девочка, брат и сестра живут в Токио; он мелкий дилер, она стриптизерша, оба немножко зациклены на е...ле, оба перманентно или бухие, или под чем-то, притом чисто внешне — абсолютные ангелы, уши на солнце просвечивают. В самом начале мальчика не то по ошибке, не то с умыслом убивает местная полиция, после чего его душа два часа нарезает круги над городом, пытается сдержать данное девочке обещание «я тебя никогда не покину», но ее все время (видимо, по каким-то правилам физики) засасывают источники света, и вообще она потихоньку на молекулы распадается. Есть некая предыстория, объясняющая убийство, которая, как в «Необратимости», вспоминается задом наперед, но это вторым планом, а на первом (кроме попыток выбраться из очередной лампочки) — собственно дефрагментация умирающего сознания: лезут какие-то детские воспоминания, неосуществленные фантазии, перемешиваются будущее и прошлое etc.

Все, за вычетом пары сцен, снято как пролог бигелоувских «Странных дней», т.е. субьективная камера, лицо героя — только в зеркале и в редких флешбэках. Пока герой еще живой, камера тоже как живая и все время моргает (в моргания смешно спрятаны монтажные cклейки), когда гибнет, все правила отбрасываются, кроме того что взгляд на все — строго сверху вниз. Закрывающие полчаса (на которых в зале уже начали строить баррикады) — невероятный по мощи эротический трип, такой финал «Космической одиссеи» (Ноэ ее упоминает все время), только на запредельном техническом уровне и про секс; показана кроме прочего сцена зачатия новой жизни, снятая с точки зрения самой жизни.

Причем хвалить фильм за радикализм (а тут правда взято несколько новых планок: моду на несимулированный секс в арт-кино, например, можно сворачивать, то, как здесь сделано, уже ничем не перебьешь) — это как-то мелко. Он в отличие от «Необратимости» совершенно неструктурированный (точнее, структра такая сложная, что ее, считай, нет), плюс есть пара  раздражающих попыток дать на словах культурно-исторический контекс — какой-то необязательный, натужный разговор про тибетскую «Книгу мертвых» есть, еще что-то. Но ключевой прием Ноэ — когда он базовые понятия определяет через их противоположности: любовь — через смерть, счастье — через какой-то тотальный п...дец, тут даже мощней, чем в «Необратимости», работает.

Поскольку билет домой купить не удалось, попробую завтра второй раз сходить вместо Койшет, проверим себя и картину на прочность.

Уф, ну все, не зря съездили. На «Войди в пустоту» одна половина зала чуть не убила вторую, Ноэ взяли в кольцо и не выпускали минут 10, интеллигентные англичанки в очках, сидевшие со мной на балконе, в какой-то момент решили, что просто хлопать — это несерьезно, и начали биться о перила. При этом сзади фоном раздаются свист, вой и непристойности.

Страшнее всего было за девочку и мальчика семи, кажется, лет, которые у Ноэ играют героев в детстве. Они зашли в зал в начале, потом их специальная тетенька куда-то вывела, а на финальных титрах ввела обратно; и вот они среди этого кошмара стоят, глаза как блюдца. Мальчик опомнился первым, подпрыгнул и сделал какому-то французскому критику high five.

Я, пожалуй, пойду выпью капель, посмотрю, что с Гаспаром на пресс-коференции сделают, и расскажу.