В рамках рубрики «Как быть великим» — отрывок из какой-то передачи 1977 года, где Кассаветес 8 минут рассказывает, что зрители слабаки и идиоты, в киноиндустрии работают бездарности, а его фильм «Премьера», наоборот, очень хороший. Там идет по нарастающей, по-настоящему интересно становится минуте на третьей, ну а финал уже чистый восторг. Всегда подозревал, что Руминов такой формат общения с аудиторией не сам придумал:

По городу весь день носили на руках МакДауэлла, который приехал с отреставрированным «Заводным апельсином». Кроме того, показывали чудесный документальный фильм о жизни мастера, который снял кубриковский родственник. Не то чтобы новое слово в документалистике — все склеено из двух интервью самого МакДауэлла, плюс современники о нем (Ходжес, Олтман, его смешные американские дети, жены), но сама по себе история про то, как довольно приятному человеку бог по ошибке дал лицо убийцы, завораживает, конечно. Самый поучительный кусок — не о Кубрике с Андерсеном и даже не про «Калигулу» (тут мастер вообще выступает с неожиданно пуританских позиций), а о всеми любимом позднем периоде. В частности, в душераздирающих подробностях рассказано про создание фильма «Эвиленко», который снял сосед МакДауэлла по итальянской даче, бывший кинокритик, большой специалист по России. Артист как приедет с семьей отдыхать, сосед сразу к нему — со сценарием и фотками Чикатило. Ну и пришлось сняться, чтоб человек не обиделся.

Еще видел нечеловеческой силы японское кино «Гоэмон» — живая манга про ниндзя, но средневековая Япония переделана под фашистскую готику, шпееровская архитектура, рыцарские доспехи, в финале из подсобки выкатывают гигантские, размером с дом пулеметы Гатлинга, или как его, такие многоствольные. Белому человеку первые где-то часа полтора смотреть совершенно невозможно, но вот последние сорок, когда начинаются военные действия на фоне солнечного затмения, — мама дорогая, хорошо тут Станислава Ф.Ростоцкого нет, пришлось бы ему санитаров вызывать. Там еще, поскольку основа классическая, Хаттори Ханзо есть — крайне неприятный.

В общем, я все равно собирался повесить, на память, это видео из невероятного фильма «Окись», но тут еще совпало. Суэйзи, удачным образом, по-русски говорит — как и во всех любимых фильмах.

А я посмотрел подряд все (ну, все четыре, в смысле) фильмы Дэвида О. Рассела, из которых два впервые, и теперь совершенно счастлив. Самое поразительное, какие они разные. Сперва такой пато-«Выпускник», потом — «Мит зе перентс» митс Вуди Аллен митс Луи де Фюнес, потом Киплинг в Ираке, и наконец, Чарли Кауфман факс Уэс Андерсон. И всякий раз — не сказать, в общем, что человек не своим делом занялся. Такие шатания из ныне живущих разве что какому-нибудь Богдановичу в лучшие годы удавались, ну или Майку Николсу тому же. Если б он еще снимал почаще (к чему вроде все идет, тьфу-тьфу), то, похоже, все умрут, а он останется.

«Бронсон» Николаса Виндинга Рёфна — главный в этом году хит фестивалей второго эшелона и любимец английской критики — очень яркий, очень выразительный, с гениальным Томом Харди в главной роли (удивлюсь, если он в следующем «Бонде» или очередном фильме Брайна Сингера не всплывет), но в конечном счете слишком концептуальный, чтоб быть по-настоящему хорошим — пожалуй, первое серьезное разочарование, связанное с этим автором.

Это жизнеописание (очень пунктирное и наполовину выдуманное) удивительного англичанина Чарли Бронсона-Питерсона — мелкого не столько бандита, сколько пассионария, который возвел свою крутизну в ранг чистого искусства, которое, как известно, совершенно бесполезно — в итоге 30 с лишним лет с незначительными перерывами пугает охрану и сокамерников (теперь уже только охрану, поскольку для него отдельную тюрьму выстроили).

Рёфн (если кто-то на свете кроме меня следит за его творчеством) довольно красиво двигался от лютого реализма к не менее лютой бытовой метафизике: любимый его прием — герой открывает дверь в какую-нибудь кладовку, а оттуда его слегка адским пламенем озаряет, такой получается немножко румынский неореализм в Черном вигваме. А тут его неожиданно понесло в поп-арт — куда-то между «Заводным апельсином» и клипами Pet Shop Boys; в конце, когда персонаж в кружок рисования записывается, еще что-то вроде «Монти Пайтона» начинается. Это забавно, и энергия, как всегда у Рёфна, мощнейшая, но — очень типичная ситуация для биографий крупных, выразительных животных, взять хоть «Чоппер» Доминика или прошлогодний соррентиновский «Il Divo» — фактура полностью заслоняет характер, герой настолько крут, что автору все время хочется снимать, как тот ходит по коридорам под музыку, и больше не хочется ничего. В результате кино, при кажущейся изобретательности, строго говоря, собрано из двух повторящихся мизансцен: Бронсон шевелит усами (грандиозно), и Бронсон со счастливым лицом кого-нибудь дубасит (или получает сам). Там есть возможность трактовать героя совсем как метафору — мятущаяся душа в клетке разума, и проч. — но этого для полутора часов без сюжета тоже маловато как-то.

Самое обидное — если почитать про настоящего Бронсона, понимаешь, что он при, в общем, похожем уровне бессмысленности и лихости (Рёфн в какой-то момент вклеивает в фильм документальную пленку: тот сидит на трубе сумасшедшего дома и кидается в спецназ черепицей), куда с большим постмодернистским шиком действовал, чем выдуманный. Скажем, в какой-то момент взял в заложники двух арабских террористов и одного угрожал съесть. И еще написал книжку «Фитнес в одиночке». То есть искусство даже в плане дикости проигрывает жизни, в данном случае — увы.

А фильм про Мэдса Миккельсена в аду, который Рёфн сейчас заканчивает, все равно очень хочется увидеть.

В рамках культа Джеймса Каана посмотрел, среди прочего, страннейший фильм «Slither» (не знаю, как бы перевести). Это, по идее, криминальная комедия — но он как бы не смешной, в привычном смысле слова, а криминальная интрига совершенно бредовая: герои всю дорогу ищут какие-то мутные деньги, потом за три минуты до конца мимоходом выясняется, что никаких денег нет, ну и ладно. Начинается комедия с того, что друг Каана взрывает себя динамитом, пока Каан прячется в подвале. Главная героиня появляется из-за угла на 15-й минуте, на 30-й исчезает, потом снова вдруг вылезает через полчаса. Полфильма занимает гонка на таких, знаете, вагончиках для кемпинга. Плюс массовая драка за игрой в бинго. И польская патриотическая вечеринка с оркестром. Ну и так далее. Имеется еще двойник Мии Фэрроу (Луиз Лассер, первая жена Вуди, что характерно) и усатый хрен, которого сегодня сто процентов играл бы Билл Мюррей. Вообще, этот «Слитер» — такой дальний родственник Уэса Андерсона с компанией. Удивительно и прекрасно, на что в 73-м году в Америке можно было найти деньги.

Собственно, это все предисловие к плакату. Какой плакат, а. Какой тэглайн! Надо еще иметь в виду, что Копецки — это она, а Канипсиа — он.

Из церемонии закрытия «Кинотавтра» лично мне понравились ласточка, залетевшая в Зимний театр и ко второму выступлению Валерия Меладзе сошедшая с ума, Михаил Олегович Ефремов (хотя хватать людей за нос — это, конечно, спорная практика) и режиссер Хомерики, который, когда пришло время получать приз за артиста Бориса Каморзина выплыл на сцену, как персонаж Миядзаки, — никогда не видел, чтоб люди двигались с такой призрачной грацией, только в мультфильмах. Список лауреатов можно посмотреть тут.

Закрыла фестиваль картина Григория Костантинополького «Кошечка» — первое полновесное высказывание автора в этом десятилетии, олдскульный кооперативный постмодерн в лучших традициях. Четыре моноспектакля с текстами на стыке Сорокина с Викторией Токаревой — Ефремов играет спившуюся балерину, Стриженов — нового русского (sic!), Сухоруков — младенца-убийцу (довольно леденяще используется компьютерная графика), Стычкин с интонациями Евгения Миронова пересказывает иствудовского «Непрощенного». Как говорилось в фильме другого автора по схожему поводу, «I'm disgusted and I'm repulsed and I can't look away». Когда Михаил Олегович с экрана воскликнул: «И тогда я решила СЖЕЧЬ ТЕАТР НАХ...Й!!» — нарядная шестилетняя девочка рядом со мной чуть не плача начала шептать: «Мама, мама, а когда кошечка будет?», а мама ее довольно резко одернула — типа сиди не мешай.

А говорят, люди глухи к искусству.

«Меня как-то боднула звезда из первого эшелона. Прямо в лицо. Прийдись удар дюймом ниже, и носу был бы конец. <...> Не надо, наверное, говорить кто — но это был Билл Мюррей».

Тут надо еще понимать, что этот МакДжи — двухметровая рыжая лошадь с ручищами, как у эскаватора.

Пошли первые призы. В двухнедельнике режиссеров все собрал фильм «Я убил свою маму» про 19-летнего квебекского гея, который хочет убить маму, режиссер — 19-летний квебекский гей (из кинематографической семьи, играл, в частности, в пресловутых «Мученицах»), фильм автобиографический. Интересно, благодарил ли он маму на вручении.

Призы ФИПРЕССИ у Ханеке (который, по мере того как забывается, начинает казаться все более удачным) и «Police, ajective» румына Порумбойю (не уверен, что правильно его пишу, это который «К востоку от Бухареста»).

Вчера вечером награждали участников «Особого взгляда», мы с приятельницей пошли поболеть за «Сказку про темноту» Хомерики — но победили грек, опять-таки Порумбойю (заслуженно, румыны — сила), худший в на свете фильм «Никто не знает про персидских котов» и кино французской девушки по имени Миа Хансен-Лав, которое я не видел, но какая фамилия чудесная для девушки.

После церемонии Хомерики рассказал одну из лучших по-моему историй про успех. К нему в русском павильоне пристал с просьбой об интервью француз, а поскольку это был единственный иностранец, который заинтересовался его фильмом, Николай с ним довольно долго разговаривал: про киноязык, про то как драматургической логикой можно принеберечь ради эмоциональной, ну, все как мы любим. Француз слушал, иногда задавал вопросы («Что для вас женщина?», например), а в конце говорит: «Ну, это все хорошо, а как вы вообще относитесь к сайентологии? У нас тут через дорогу есть такой специальный центр...»

А наш с Зельвенским любимый красивый кинокритик Екатерина Мцитуридзе рассказывала, как шесть минут держала за руку фон Триера и плакала. Интервью должно было длиться пять минут, но Ларсу было так хорошо, что он попросил минуту добавить. Решили с Екатериной создать фонд спасения и сохранения Триера: по очереди летать к нему в Данию, пыль вытирать, морковный сок делать утром, читать вслух Марка Твена, следить чтоб он в уныние не впадал. А то правда, доведут же сейчас человека все эти защитники культурных ценностей.