Потратил день жизни на крайтерионовское издание «Мистера Аркадина» — это такая недоделанная трэш-версия «Гражданина Кейна» (и одновременно немножко «Третьего человека»), которую Орсон Уэллс снял в Испании за пару лет до «Печати зла». Классическая уэллсовская история: он сперва взял у продюсеров денег, потом женился на главной героине, год монтировал, потом его уволили (другая версия, что он сам сбежал, когда понял, что получается). Испанцы в итоге подали на него в суд за профнепригодность (высшая похвала художнику, видимо), Эрик Ромер в «Кайе дю синема» написал, что это вершина карьеры Уэллса (но это скорей поучительный  штрих к потрету Ромера: он старше нас с Зельвенским тогда был, мог бы уже и перестать выпендриваться). Фильм существует, кажется, в пяти плохо смонтированных какими-то посторонними людьми версиях — Criterion его как-то робко реконструировали, руководствуясь в основном уэллсовскими оговорками в интервью Богдановичу.

Сюжет — «Кейн» в пересказе Астрахана: международный олигарх (Уэллс с фальшивым носом и тряпичной бородой) нанимает противного американца, чтоб тот раскопал в его прошлом страшную тайну, которую он сам якобы забыл. Расследование толком не показано, при этом все время мелькают какие-то курорты и мировые столицы, видно, что съемочная группа не скучала. Играют все ужасно (есть, впрочем, замечательный выход Сюзанны Флон в роли польской провокаторши), миллион героев, которым слов написано в три раза больше, чем надо, в итоге они все тараторят на дикой скорости, к тому же половина персонажей второго плана отдублирована уэллсовским голосом. Сам Уэллс  ходит в маскарадных костюмах, разговаривает с грузинским акцентом (в какой-то момент выясняется, что его на самом деле зовут Васо Атабазе) и произносит грузинские тосты. Центральный тост — про скорпиона и лягушку, который потом Нил Джордан вставил в «Жестокую игру».

И вот тут интересно. У Джордана эта притча (скорпион просит лягушку перевезти его через реку, обещает не кусать, потом все-таки кусает, оба тонут) рассказана характерным плаксивым тоном и заканчивается словами «такова моя природа». У Уэллса же: «Таков уж мой характер. Так выпьем за характер». Хоберман пишет, что это в свое время однозначно воспринималось как обращение Уэллса к индустрии: типа он каждый раз обещает продюсерам не чудить, а потом не может сдержаться — и все тонут. Но я все-таки прицеплюсь к слову «характер», оно важное.

Что бы там парни из «Кайе» не выдумывали, «Аркадин» — это адская халтура.  Смотришь, и глаза на лоб лезут, невозможно поверить, что Уэллс через три года вернется в Америку и снимет свой лучший фильм. Но в нем потрясающе виден именно что характер — очищенный от таланта, мастерства, вменяемости — в голом, дистиллированном виде. И это как-то невероятно завораживает. Понимаешь, что Уэллса крутым делали не нижние ракурсы (которые он к тому же у Фрица Ланга украл) и не глубокое понимание чего-то там — а исключительно он, характер.

Если так подумать, proverbial жопа с русским, например, кино — она не в отсутствии талантов или там хороших осветителей, а именно в нехватке характера. Те немногие, у кого он здесь есть, могут хорошо снимать или очень плохо, быть идеологически близкими или отвратительными, находиться на любой стадии маразма, но их безошибочно отличаешь от всех других. Вот Герман, Михалков, Балабанов, Соловьев, кто еще? Давно занимающая специалистов разница между Хлебниковым и Попогребским тоже, кажется, в этом.

С запозданием на день, так уж вышло.

На прошлой неделе посмотрел back to back два последних по времени фильма С.А.Соловьева — «Ассу-2» и совсем новый, с дурацким названием «Одноклассники», — с тех пор хожу счастливый и глупый, как озона надышался.

«Одноклассники» (они через пару недель выходят в кино) — про взбалмошную студентку литинститута (соловьевская вгиковская ученица Софья Карпунина, она же — соавтор сценария), которая сбегает от практичного бойфренда-мажора сперва в Петербург, а потом в Гоа. Первый, московский акт — довольно патологическая сатира про современных отцов и детей: артист Руденский, подсвеченный как Путин, ездит на лимузине с мигалками, золотая молодежь на выпускном  фотается в обнимку с восковым Сталиным. Хихикаешь все время, но скорее нервно. В петербургском куске в фильм вдруг начинаешь со страшной силой влюбляться, а Индия —  это уже совсем без дураков замечательное, херцоговского толка кино — там еще есть красивейший Ольбрыхский, одетый Клаусом Кински, они с пьяным в дребодан Михаилом Олеговичем Ефремовым на пару символизируют добро. Плюс всю дорогу идет очаровательная пермутация вечных соловьевских героев: главная героиня — это, понятно, такая маленькая Алика, похожий на Лагутенко парень из сериала «Кадетство» появляется сперва в качестве Бабакина-Компостерова, а потом постепенно превращается в Бананана. Вообще, это в гораздо большей степени «Асса-2», чем собственно «Асса-2», — такой легкий авторемейк, с поправками на время, возраст и обстоятельства.

Про настоящую «Ассу-2» Стас уже писал когда-то, и я, в общем, со всем согласен и не согласен совсем. Это, конечно, такой сверхличный самоедский сверхконцепт, сообщающий сразу все и про все, сам себя бесконечно пожирающий, к тому же снятый где-то в пятидесяти разных манерах — от фильма-концерта до маразматического хоррора а-ля Жене и Каро. И наверно, трудно представить себе человека младше 30, который его до конца высидит (хотя, говорят, есть примеры). Но при всей хаотичности и недисциплинированности это невероятно мощная и, наверно, именно сейчас очень важная хреновина. По магистральной идее она очень похожа на джармушевские «Пределы контроля» — история про войну наших с ненашими, — претензий по форме при желании наберется не меньше, чем к Дждармушу, но авторская позиция в сто раз менее наивная. Соловьев при всем зашкаливающем романтизме и сентиментальности очень трезво на современную жизнь смотрит, и очень жестко.

Когда мы делали в «Афише» дурацкий круглый стол про русскую nouvelle vague и ее важные высказывания, Хлебников в какой-то момент сказал (это, кажется, не вошло в итоге), что «новая волна» — это все ерунда, а единственное правда серьезное, что про состояние страны, умов и всего прочего сейчас снято, — это как раз вторая «Асса». Думаю, поэтому (ну, в том числе) она и не выйдет никогда.

В американском Esquire — потрясающий репортаж о буднях Роджера Эберта. Невероятное чтение, в какие-то моменты прям выламывается за рамки журнального текста и превращается в пролог к какому-то ненаписаному роману Стивена Кинга.

Немой Эберт на приеме пытается объяснить женщине, что он не глухой. Эберт общается с миром с помощью макбука и больших пальцев. Эберт в ресторане — вокруг все едят, а он не ел с 2006 года. Эберт обнаруживает, что диснеевские юристы удалили с YouTube ролики «Эберта и Сискеля», но даже нахмуриться не может и потому увеличивает шрифт на макбуке. Эберт (это, слава богу, с чужих слов) после разрыва сонной артерии лежит на мраморном полу в луже крови и слушает Леонарда Коэна. На заднем плане несколькими незначительными штрихами дано крушение породившего его мира: Chicago Sun-Times кому-то продали; в комнатке, где главные чикагские критики 30 лет смотрят кино, появлятеся чувак с aintitcoolnews.com; декорации программы «At the Movies» выбросили на свалку. Гениальная кода: Эберт прощается с автором текста и садится писать восхищенную рецензию на «Разомкнутые объятия» Альмодовара (дополнительная прелесть в том, что ирония ситуации, похоже, ускользнула и от репортера — ему Альмодовар тоже понравился).

Именно из финала, кстати, можно понять (если у кого-то еще есть вопросы), почему Эберт — такая безусловная фигура. Он ведь не лучший в мире критик — он многословен, он поставил две звездочки «Леону», он 15 лет громил Линча (и только на «Малхолланд-драйве» спохватился и начал хвалить — за то же, за что раньше громил), он регулярно превозносит какую-нибудь оскаровскую пошлятину, ну и так далее. Но есть пункт, по которому он всегда будет круче любой Паулины Кейл и ее маленьких последышей (типа нас с Зельвенским), — он идеально чувствует место, которое должен занимать критик, чтоб не превратиться в необаятельный сгусток теоретических познаний. Он не психоаналитик, не раздаватель путевок в жизнь, не проводник культурной политики, не человек, который объясняет, какой режиссер исснимался, а какой нет, — а просто дяденька, который что-то пишет про фильмы. Он может подключать личный опыт, но его эго всегда выключено из уравненения. В нем, даже когда он неправ (а он в половине случаев неправ), нет вот этого вот «как я и предсказывал 10 лет назад, Михалков оказался дутой фигурой». Он понимает, что хороший критик, скоре всего, умнее и тоньше среднестатистического режиссера, но это не меняет их положения в пищевой пирамиде, — и его это естественное положение вещей (в отличие от большинства хороших критиков) вообще не смущает.

В этом плане единственный русский кандидат в эберты лет через 15 — это Гладильщиков, дай ему бог здоровья и душевных сил.

Председатель берлинского жюри Херцог — о предстоящей работе по просмотру конкурсных картин:

«Я утешаю себя мыслью, что режиссер учится не только из жизни, но и из плохих работ своих коллег».

Берлинале стартует на этой неделе. Мудрой цитатой из великого человека разговор о нем, по-хорошему, можно было бы закончить, но Станислав со свойственной ему отвагой туда все-таки отправился, так что есть шанс, поступят какие-то подробности про крушение европейской культуры.

Переводил для журнала интервью с Кормаком Маккарти, одно из, кажется, двух существующих в природе. Интевьюер, пытливая душа, спрашивает, не хочет ли он в связи с тем, что уже старенький и скоро помрет, перейти к малым формам. Маккарти отвечает: «Рассказы мне не нравятся. Если работа не отнимает годы жизни и не доводит тебя до самоубийства, это несерьезно». Еще прекрасно, что он своему десятилетнему сыну подписал 250 экземпляров «Дороги», чтоб тот, когда станет совершеннолетним, их продал на аукционе и спустил деньги на стриптизерш.

«Дорога» в феврале выходит по-русски; фильм Хиллкота по ней у нас, кажется, все-таки не выходит, так что у всех есть моральное право прильнуть к торрентам — фильм тоже очень хороший.

Бонус: единственное телеинтервью Маккарти, прекрасный учебник по общению с идиотами и вообще с людьми. Самое прекрасное — финал и то, как Опра слово «апокалиптический» произносит:

Читатели из Петербурга спрашивают нас: в чем художественная ценность и общественно-полезная функция сериала «Школа»? Тем временем во вчерашней серии учитель географии оказался криптофашистом, учитель химии — все-таки педофилом (хотя пока и латентным, но еще не вечер), у физички продолжается роман с человеком, похожим на Ходорковского. Ну и вот это очень неплохо:

Из-за затянувшихся каникул мы как-то пропустили триумф германиковской «Школы» на Первом канале, позор нам. Ночью посмотрел залпом всю первую неделю; я всегда подозревал, что Валерия Гай — первая из пресловутой «новой волны», кому хватит наглости и драйва, чтоб красиво выйти на широкую аудиторию — но не на Первом же, и не так же быстро. «Все умрут, а я останусь» при всех каннских цацках и стараниях журнала «Афиша» посмотрело три с половиной человека, а тут вам и доля 18, и митинги протеста, и депутатские запросы, и раскол в «Единой России» (гораздо смешнее, впрочем, что на самой первой кнопке нет единства: Эрнст за Германику, а Максимов против; они, наверно, теперь и завтракают по отдельности).

Понятно, что пресловутая общественная дискуссия во-многом инспирирована по обычной первоканальной схеме: включаешь программу «Время», там вместо Путина бесконечно сидит Германика и вот этим своим голосом говорит все то, что она обычно говорит. И понятно, что сам сериал — разведенная один к трем версия «Все умрут...» — без мата, сисек и с оператором похуже. Но какие девочки, какие учителя, какие крупные планы. Даже неизбежная игра в поддавки с телеаудиторией, очень остроумно оформлена. Они каждый раз играючи доходят до  точки, за которой должно начаться что-то уже совсем неприличное, а когда у зрителя от удивления начинаетcя эпилептический припадок, так же играючи сдают назад: назревает коллизия с учителем, запавшим на девочку, а потом бац — и педагог берет вверх над педофилом, замаячила (очень робко) потенциальная гей-линия — и тут, нет, простите, вам показалось. В первой серии есть очаровательный момент, этот метод иллюстрирующий: девочка пишет на стекле слово «хуй», и ровно на букве «й» входит дедушка.

И главный прорыв тут не в том, что Германика с Родионовым не сильно напрягаясь закатали в бетон всю эту убогую сериальную братию — всех этих ранеток, универы и прочее, если не по цифрам, то психологически. Это приятно, но слабо верится, чтоб из-за этого всерьез поменялся телевизионный ландшафт — даже если все сейчас ломанутся повторять, им как обычно талантливых людей не хватит. Куда важней сам факт их выхода на широкую, агрессивную, заранее никем не подготовленную публику. Главная причина по которой так бесперспективен всякий «кинотеатр.doc» (откуда Германика изначально и выпрыгнула) — он при декларируемом стремлении к правде жизни, привык к тепличной, понимающей, камерной аудитории; любой другой он традиционно сторонится и просто ссыт (да и аудитория не то чтобы интересуется). Это как современное искусство, которое придумывалось, чтоб шокировать обывателей, а потом стало галлерейной историей  — в итоге любого, кто ставит под вопрос ценность скульптуры из говна, сразу списывают со счетов, как недостаточно квалифицированного. Те же ранние германиковские зарисовски про гопниц смотрели  в основном ученые кинообозревательницы, которых в общем не сложно удивить. А вот то что со «Школой» происходит, это безотносительно художественных достоинств (обсуждаемых, прием с текстовыми подсказками например — лоховской, ну и вообще много к чему придраться можно) — это уже серьезно. Way to go, girl, в общем. Молоток.

А я вот, в связи с каникулами, ничего не смотрю, кроме телесериала «Твин Пикс» (чего и вам желаю). По третьему разу радости не меньше, но обращаешь внимание на какие-то новые вещи.

Например, очень весело угадывать (ну т.е. не угадывать, дело-то нехитрое, а отмечать), какие серии поставил сам Линч, а не его верные рабы. Особенно на первой (великой) серии второго сезона это бросается в глаза. Все то же самое, но при этом как будто пыль с объектива вытерли и музыку сделали погромче: вдруг ни с того, ни с сего начинает переть какая-то бешеная энергия, чисто от картинки, и половина персонажей, включая Купера, совершенно меняется в лице.

Хотя вот на этой сцене, например, директором значится папа Зуи Дешанель, а не Линч. А это ведь абсолютно moment of genius, эта вставка. Lord, what’s become of us?

Вообще, к ужасу своему осознал, что самые родные и любимые люди в сериале — братья Хорн. А всех телочек, которые в отрочестве там нравились, Одри убирает одним движением языка.