Посмотрел довольно занятного (хотя и превращающегося временами в сериал «Ликвидация») шестичасового «Карлоса» Оливье Ассайаса про Ильича Рамиреса Санчеса — это на самом деле несколько серий для телевидения, но тут все 330 минут в один фильм склеили. Лучший кусок — когда появляется Габриэль Крош-Тидеманн из RAF, которая выглядит лет на четырнадцать, ест черешню, но при этом вообще самый страшный человек в левом подполье. В какой-то момент она отказывается отпускать захваченных министров стран ОПЕК (хотя за них уже выкуп дали), и Карлос ее пытается урезонить, говорит: «Ты что, хочешь, чтоб тут началась кровавая баня?», — а она такая: «Да-а-а-а-а-а!!!» Еще в начале палестинский террорист хочет в парижском аэропорту взорвать израильский «боинг», идет в туалет заряжать стингер, а там — огромная очередь, и французы, конечно, насмерть стоят, чтоб его без очереди не пустить.

В конкурсе тем временем продолжает твориться что-то неописуемое. Про Киаростами с Иньярриту все и так напишут, на Ли Чан-Дона постараюсь успеть завтра (он как раз по рассказам ничего), зато видел картину «О богах и людях» про французский цистерианский монастырь в Алжире в начале 90-х (и девяностые, и Алжир, впрочем, довольно абстрактные — при том, что снято вообще-то по мотивам реальной истории). Монахи сперва оказывают мусульманскому населению гуманитарные услуги и дружат с местным муллой, потом появляются дико импозантные, прекрасно говорящие по-французски ваххабиты, начинают резать всех, кто не в хиджабе, и отбирать у монахов аспирин. Главных монахов при этом играют Майкл Лонсдейл (на минутку — аббат из «Имени Розы») и похожий на смертельно больного педофила Ламбер Уилсон. Они два часа спорят о боге, особенно прочувствованные фразы заканчивают (экуменическое жюри должно оценить) возгласом «аминь, иншалла». Снято так, что Грымов от зависти умрет. Монахи пытаются перепеть зависший над обителью метафорический вертолет, есть потрясающая сцена коллективного духовного экстаза, когда они минут пять сидят за столом и под мощное струнное сопровождение корчат рожи. В финале исламисты уводят героев в метель, экран гаснет, появляется титр, что их всех расстреляли, и ровно в этот момент в зале аплодисменты и крики «браво», довольно двусмысленно прозвучало, впрочем, тут двусмысленность никого не останавливает, кажется.

Вчерашний Лозница страшно нравится всей русской прессе. Ох, мамочки.

А режиссер Лозница молодец, конечно. Человек взял кусок из «Груза 200», кусок из «Бумера» (причем второго), кусок и пару готовых шуток у Хлебникова, склеил в такую как бы нелинейную композицию и привез в Канны, где ничего этого не видели. А поскольку с актерами он работать умеет, ну и вообще — не без прикладных талантов человек, ветку — нет, конечно, но какую-нибудь «Золотую камеру» легко сейчас отхватить может.

Некрасиво, конечно. Ну, зато у русской «новой волны» появится наконец объединяющая идея — поймать его и навалять. И поиск героя, которым наши друзья молодые режиссеры так озабочены были в последние годы, тоже упрощается предельно. Кто первым Лознице вломит, тот и будет герой. Какой интересный фестиваль, заберите меня отсюда кто-нибудь.

«Шантрапа» Иоселиани — печальная во всех смыслах история. Такой обиженный водевиль про красивого грузинского режиссера, которому сперва не дают работать партократы во главе с Богданом Ступкой (при этом тайком жмут руку и благодарят за искусство), он уезжает от них во Францию, но там продюсеры оказываются еще хуже. Много смешного — в основном на тему стариков, детей и алкоголя, — но грустного больше. Камера куда-то не туда едет регулярно, все, как в русских сериалах, говорят в отключенные телефоны, середины монтажных фраз куда-то пропадают регулярно. Вроде 70-е, но на первом же общем плане Парижа (причем не особенно нужном) — целая улица новеньких разноцветных «рено-меганов». Можно, наверное, предположить, что это такая тонкая игра (тем более в конце герои на рыбалку тоже на новой едут), но выглядит не как ход, а как «а, ладно, какая разница». Или вот. Режиссер посылает из Парижа домой почтового голубя — ок, метафора, — но в Тбилиси этот голубь прилетает другого цвета и в полтора раза меньше размером. Лучшая сцена — в точности у Альмодовара в «Разомкнутых объятиях» — кусочек из черно-белой комедии, которую герой снимает для французов: про негра, велосипедиста с пистолетом и роковую женщину. Еще там русалка есть, тоже негр. А еще герою пытаются дать пиджак, чтоб он на прием в посольство сходил, — дорогой продюсерский оказывается короток в рукавах, эмигрантский (самого Иоселиани, он играет хозяина парижской квартиры) болтается как пальто, а засаленный дедушкин, с собой привезенный, — он в самый раз. Господи.

По-хорошему, давно надо где-нибудь тут же на Лазурном берегу специальный альцгеймерический фестиваль организовать, где будут Шаброль, Мануэль де Оливейра, Годар в клетке, через пару картин Михалков заявку подать сможет. Можно даже фильмы не показывать, а просто чтоб они пастис на набережной пили и проклинали давно не существующие режимы (Годар сквозь намордник будет, понятно, кричать: «Сталина на вас нет»). Можно даже, чтоб он круглый год шел. И вывозить туда из французских киношкол будущих молодых режиссеров — чтоб знали, как оно бывает.

Пил ночью минералку с отборщицей какого-то турецкого фестиваля — не без злорадства узнал, что кумира русской и французской критики Нури Билге Джейлана на родине считают экспортным посмешищем, потому что у него герои с усами и говорят (я знал!) заточенными под французские субтитры репликами. Причем «Времена года» (которые на сторонний взгляд еще ничего) ненавидят больше «Трех обезьян»: «Обезьяны» для них — это вообще типа «Какраки», такое фуфло, что все радуются. Есть даже, оказывается, популярная турецкая шутка про «джейлановское небо» —  это когда такие отфотошопленные компьютерные облака, каких не бывает. Ну и вообще, «не надо глянцевым фотографам фильмы снимать». Я знал, я знал, я знал.

Спросил, кого из турков они любят сами, получил бумажку с двумя непроизносимыми фамилиями: один снимает про женщин в опасности, а другой «a bit like Popogrebsky, but a bit more experimental». Вау.

Чтоб немножко отойти от Годара (нет, правда, а можно эту злобную тварь отправить туда, где он в «Имени Кармен» сидел?) посмотрел на кинорынке «Чебурашку» японского производства. Кто не слышал, это совершенно фантасмагорическая история, которая тянется уже года три: люди купили права, привлекли аниматора Алдашина и как-то маниакально воспроизвели на компьютере союзмультфильмовскую эстетику. В Японии выходит в декабре, пока есть три серии. Первая — покадровая трехмерная реплика качановского «Крокодила Гены» (с душераздирающими титрами: японские фамилии по-русски теми самими шрифтами, в начале на русском же дисклеймер: «Мы очень старались, чтоб было похоже»). Две других — про то, как Чебурашка с Геной учат девочку Машу быть воздушной гимнасткой. Причем они правда стараются делать аутентичный советский мультфильм, но собственные интонации иногда прорываются, к счастью: во второй серии есть, скажем, абсолютно китановский эпизод, когда Чебурашка устраивается в цирк и на прослушивании жонглирует одним яблоком — просто стоит и так трагически его подбрасывает вверх. Беда только с голосами: японцам было важно, чтоб говорили по-русски, Чебурашка сделан отлично (сперва даже кажется, что они покойную Румянову на компьютере синтезировали), а вот остальные — ну такие типовые смешариковские голоса. Особенно с крокодилом грустно; Ливанов, понятно, сейчас весь в хоругвях и коловратах, но неужели отказался бы.

Чтоб сбежать на середине с Годара, потребовалось определенное гражданское мужество: зал на 800 человек сидел не дыша, впервые на моей памяти охрана пустила людей лежать на полу в проходах. Я, как встал с места, сразу наступил на клубок французских школьниц — штук шесть, клас где-то девятый, голые практически, они так презрительно зашипели и расползлись.

Нет, никто, конечно, не думал, что это можно будет смотреть — в общепринятом смысле. Годар давно выступает в жанре Мартина Алексеевича, который вместо брани изрыгает обрывки из Дерриды и куски передовиц (тридцатилетней где-то давности — Алжир и Ливан помнит, про Ирак не слышал еще). Но в кино, когда экран большой, особенно заметно, какую  нездоровую, мучительную ненависть он к кинопленке испытывает. Как к девушке, которая, сука, бросила (ну, так с ним и было, если вдуматься). На это довольно тяжело смотреть: то, что раньше было как бы приемом, переросло в неуправляемую прогрессирующую патологию. Он же уже физически не может выносить изображение и со звуком, все время их уничтожить или изуродовать пытается. Плюс такая же клиническая боязнь любых действий: люди все время бормочут, жесты какие-то, козюльки — но чтоб что-то сделать: ударить, обнять, хотя бы передать что-то из рук в руки — нет, никогда.

В общем, любой частной патологии при желании можно придумать концептуальную ценность — но именно с Годаром совсем не надо, по-моему, эти игры устраивать. Это как труп на прогулку брать, причем труп не чужого, небезразличного тебе человека. Сатанизм какой-то. Бррр.

Новый Китано совершенно грандиозно начинается: камера плывет мимо охраняющих важную сходку бандитов — одно тупое лицо в пол-экрана, второе, третье, где-то пятым оказывается собственно Китано — камера на нем демонстративно не задерживается, а едет себе дальше. Сперва тебя выносит просто от того, как это сделано, а потом еще понимаешь: Китано по сюжету — нижнее звено в сложной иерархической разборке, дико крутой, но чисто исполнитель, стреляет куда скажут — и все это без единого слова, вот этим движением камеры за минуту рассказано.

Как и обещали, «Беспредел» — это такое демонстративное возвращение к истокам, причем даже к более ранним, чем все ждали. Не к «Фейерверку» с «Сонатиной», а дальше — к «Жестокому полицейскому», и еще дальше — к тому, в чем Китано сам опоздал сняться, к реалистической гангстерской  волне 70-х — «Погосту чести», «Бандитам и полицейским» Фукасаку и проч. У того Китано, которого все здесь любят, гангстеры всегда были немножко поэтической фигурой речи. Тут же — суровая проза, честный бандитский эпик на два часа (смотрятся при этом как три), полсотни героев, гора трупов (собственно, все полсотни в них постепенно превращаются).

Есть моменты прям заоблачной крутизны, когда Китано круче Иствуда, круче Шварца, круче всех. Скажем, он в ванной только что помыл руки, и тут враги взрывают дом гранатой. Все рушится к чертям, падает потолок, в гостиной всех убило, а у него в момент взрыва не то что выражение лица не меняется, он даже начатое секундой раньше движение доводит до конца.  

Жестокость возведена в какой-то отдельный формалистский аттракцион — есть пара экспромтов (например с бормашиной), после которых актуальные корейские авторы детишками кажутся. Самый дикий момент — убийство главного подлеца — занимает секунды две, и потом Китано сквозь пороховой дым еще полсекунды смотрит на зрителя: тут Годар должен был приехать, показал бы ему кто-нибудь, как придуманные им фокусы сорок лет спустя работают, — может быть, он перестанет кричать про смерть кинематографа.

Во всем этом есть, конечно, серьезный изъян — Китано все-таки примитивист, в нем прошита эта выпестованная наивность формы, как у финских кинематографистов или у режиссера Хлебникова. В поэтических зарисовках это прекрасно, но когда он теми же кривоватыми печатными буквами, слюня карандашик, пытается написать «Крестного отца» (ну или скорее скорсезевских «Славных парней») —  возникает ощущение, что человек немножко не в своей лиге играть начал. То есть, как ни печально, немножко синдром «Утомленных солнцем-2»: мастер миниатюр решает зафигачить «Последний день Помпеи», а получаются в итоге те же чарджунские дыни, только во всю стену. Хотя у Китано, слава богу, нет ощущения тупика и конца пути, он так много про творческий кризис снимал в последние годы, что, кажется, эту историю в сублимированном виде полность пережил и изжил, и она с ним в реальности теперь никогда уже не случится.

Отдельная радость — он там местами такого Алексей Октябриновича Балабанова дает, на него по идее сейчас весь этот мультикультурный фанклуб, который рукоплескал дурацкому «Затойчи», должен с кулаками наброситься. Там они, например, долго предлагают выпить, закусить (и поговорить) человеку, у которого все ниже глаз наглухо заклеено пластырем (после случая с зубоврачебной машинкой, собственно). Еще (вот это уже чистый Балабанов) есть комический негр, посол какой-то людоедской республики, которого герои страшно чморят. Бросают, например, ночью на окраине, и когда тот жалуется, что пешком в темноте идти страшно, самый интеллигентный якудза ему говорит на идеальном английском: не ссы, ты же черный, тебя ночью не видно. Представляю себе, что с американской критикой будет сегодня твориться.

Оглушив одну маленькую датчанку, прошел вместо нее на интервью к Вуди Аллену. Вуди не слышит где-то половину того, что ему говорят (мне потом сказали, что нельзя справа садиться), но стремителен, как куница, и смотрит сковозь эти свои очки прямо в душу. Через минуту разговора посоветовал бросить критику и стать устрицей. Еще приятно знать, что он так же болезненно сдвинут на Скарлетт, как мы: у меня в телефоне теперь записано, как он с тридцатью разными интонациями говорит «Джохэнссон» (притом что в новом фильме ее вообще нет), надо рингтонов наделать будет.

Третий день пытаюсь заставить нашего любимого кинокритика Маслову посмотреть что-то еще кроме фильма про пожилых стриптизерш, на который мы с ней ходили в первый день. Против то сама Маслова (которая резонно не верит в современный кинематограф), то обстоятельства: на алленовском «Незнакомце», например, охрана, едва увидев поднимающуюся по красной дорожке Лидию, тотчас заперла двери в зал. Тут есть тревожное обстоятельство: Маслова традиционно смотрит за фестиваль ровно один фильм, и именно этот фильм потом выигрывает. В прошлом году я ее зачем-то затащил на «Белую ленту» — и вот результат. Надо что-то делать, а то Амальрик с золотой веткой — немного странно будет.

Попытался сходить на разрекламированный киноведом Медведевым фильм про покрышку-телепата по имени Роберт, идущий на «Неделе критики», но там предсказуемо был аншлаг, пришлось смотреть «Воображаемые любови» Ксавье Долана — двадцатилетнего канадского хипстера, который в прошлом году (в девятнадцать лет то есть) выиграл тут «Двухнедельник режиссеров» с автобиографическим фильмом «Я убил свою маму». После «Любовей» его вчера вечером тоже выносили на руках, первого в этом году, к слову.

Картина совсем попсовая, но при этом ловко сделанная и неглупая. Два мрачных модника — бесхозный гей (сам Долан) и его страшненькая лучшая подруга (выглядят оба так, как года три назад безуспешно пытались выглядеть воображаемые читатели «Афиши») — одновременно втрескиваются в кудрявого нордического хлыща, похожего на артиста Степанова из «Обитаемого острова». Тот им синхронно оказывает знаки внимания, шлет одинаковые открытки, зовет смотреть авангардный спектакль про Одри Хепберн (гей на этом месте приободряется), говорит слово «манихейство» (тут приободряется девица). Потом они едут на дачу, где немножко играют в «Антихриста», а дальше — ну, из названия можно при желании догадаться. Снято в глицериновых пьер-и-жилевских цветах, с кучей крупных планов, смешных рапидов под певицу Далиду. Но при всей расфуфыренности — забавно, внятно и с какой-то очень здоровой иронией на собственный счет. Что на самом деле редкость для субкультурных авторов — хипстеры обычно шуток про бритые виски не понимают, тот же Озон (на которого Долан явно хочет быть похож) любит деконструировать в основном гетеросексуальные отношения. А тут наоборот: обидней всего — про себя. Хорошая, например, деталь: девочка избраннику что-то при Миро и отголоски фашизма в современной канадской прозе втирает, а гей только мычит, потеет и дрочит на его футболку. Короче, поскольку в мире нужен хотя бы один гей-аутёр, которого сможет кто-то кроме пидорасов и девочек смотреть (Озон как-то поднадоел, Цай Мин Лян слишком умный, Брайану Сингеру, кажется, крышка), может быть, пусть им пока Долан побудет.

А вообще надо уже завязывать в «Солянку» ходить, как-то тревожно художественные предпочтения трансформируются.

Тут, оказывается, еще нового Грегга Араки показывают, что ты будешь делать.

Вчера, по ходу дела, обнаружил каннский тренд этого года. Тут каждый год обязательно есть какой-то ход или второстепенная деталь, которые кочуют из фильма в фильм, так что к концу фестиваля люди сходят с ума. В прошлом году было удушение женщин (в пяти, кажется, конкурсных фильмах) плюс животные со странными именами (собачка Идея у Копполы и проч.). В этом, видимо, мудрые первоклассницы. В румынском фильме уже было — про неточности в «Красной шапочке». В «Горничной» горничная хвалит хозяйскую дочку за то, что она с ней вежливая, а та ей говорит: «Просто меня папа научил, как общаться с нижестоящими. Тебе кажется, я тебя уважаю, а на практике это лишь усиливает мое над тобой превосходство». Посмотрим, кто продолжит; думаю, Иньярриту дожен отличиться.

Вот, кстати, серьезные люди любят гадать о сакральных принципах, по которым каннские отборщики что-то берут или отвергают, а я почти уверен: они там сидят и рисуют программу так, чтоб было пять удушений подряд или шесть падений в лужу. Нет у Теренса Малика в фильме собачки со смешным именем? Пошел к черту, Теренс Малик.