Сегодня открывается, а завтра, соответвенно, начинается Московский фестиваль. Я по состоянию здоровья, видимо, пропущу большую его часть, но в другой части сайта наш любимый кинокритик Алексей Васильев будет ежедневно анонсировать какие-то его наивысшие точки вроде фильма, название которого вынесено в заголовок. Кроме него завтра там покажут, например, нового Ли Чан Дона.

А вот еще странное открытие. Смотрел на днях «Аминь.» Косты-Гавраса про то, как Ватикан потворствовал Холокосту. Такой крепко сделанный, очень старомодный фильм-передовица в фирменном гаврасовском жанре «всюду подонки». Несколько опереточный по форме (герои — честный эсэсовец-протестант и католический функционер, — узнав тщательно охраняемый государственный секрет, начинают его громко рассказывать всем, включая дворников), но тут, наверно, отчасти виноват первоисточник — довольно знаменитая политическая пьеса 60-х годов (кстати, хороший штрих к разговору об идеологическом искусстве: автор пьесы за прошедшие 40 лет перестал верить в Холокост и теперь дружит с Дэвидом Ирвингом). Но речь о другом.

Там есть собирательный персонаж по имени Доктор, формально второстепенный, но на деле перетягивающий на себя весь фильм, его играет покойный Ульрих Мюэ. Так вот — вальцевский полковник Ланда в «Бесславных ублюдках» срисован с него один в один. Он, правда, не говорит на всех языках, но пластика, интонации, все эти ласковые нашептывания, танцевальные па, шуточки вперемешку с угрозами (при этом у Мюэ все это куда страшней получается). Понятно, упрекать Тарантино в заимствованиях — это как зебру за полоски ругать, но все равно обидно. Ланда все-таки слегка оправдывал существование «Ублюдков», а оказывается — ну ладно, в общем.

К стыду своему, раньше не знал про существование вот этого. Кто тоже не знал, смотрите внимательно, самое интересное происходит на отметке 4:40, но перематывать туда сразу ни в коем случае нельзя:

Особенно это все любопытно в контексте известной фобии.

Виннипегская периодика сообщает, что Гай Мэддин решил этим летом не ездить на дачу, а вместо этого снять кино «Замочная скважина» — Джейсон Патрик играет гангстера по имени Улисс, который возвращается из путешествия и пытается в очень большом доме найти спальню своей жены (понятно, Росселлини). Также действуют живая утопленница, мальчик с кляпом во рту и Удо Кир.

Из той же заметки, кстати, следует, что в Канаде сейчас нереальный бум кинопроизводства, аж три фильма одновременно снимаются. Все у канадцев не как у людей.

Ну ладно, глупо дальше замалчивать: вирусным сериалом месяца объявляется «Bored to Death». Вообще-то он еще минувшей осенью прошел, но тогда никто не рассказал.

Первый сезон — восемь серий, по двадцать с небольшим минут. Месяца через три будет второй.

Это такой писатель по имени Джонатан Эймс, он, насколько я понимаю, профессионально торгует эго. (К слову, упомянутый у нас намедни фильм про азы мужской проституции — тоже по его сценарию). Сериал снят по каким-то псевдоавтобиографическим эймсовским запискам, героя, что характерно, зовут Джонатан Эймс. Автор, в принципе, внешне похож на главного героя эпопеи «Пила» и к тому же полупрофессионально занимается боксом, но тут его играет Джейсон Шварцман.

Короче, Шварцман — начинающий бруклинский писатель, который работает, примерно, в журнале «Афиша» (тут называется «Эдишн»). У него есть главный редактор (великий артист Тед Дэнсон) и друг-комиксист (толстый артист Галифианакис из «Хэнговера»). Плюс еще пара мелких персонажей — девушка, которая бросила Шварцмана на начальных титрах (моя любимая актриса Терлби), местный Николай Усков и др.

Идея в том, что герой в свободное время начинает подрабатывать частным детективом и распутывает всякие дела. Другой вопрос, что за двадцать минут нормальное дело не запутать, а тем более не распутать, особенно если столько курить дурь и разговаривать, — поэтому детективная линия, мягко говоря, не очень заметна. Но придает форму, типа.

А так это хипстерский ситком. Ну, про хипстеров в цивилизованном понимании, бестолковых взрослых людей свободных профессий, озабоченных какими-то экзистенциальными вопросами: второй роман, хранение в малых дозах, иудаизм, экологическая еда, гомосексуализм. Появляются какие-то статусные физиономии — есть, например, серия про Джима Джармуша.

Честно говоря, очень смешно. Умные люди, в общем, кривятся. Ну и понятно: слишком рыхло, слишком очевидно, даже на такой крошечной по сериальным меркам дистанции начинает выдыхаться, оба второплановых героя съедают главного (особенно Дэнсон) и т.д. Все так (наверное, нью-йоркские умники его вообще ненавидят). Но очень смешно. Очень смешно.

А вот, как раз к разговору про укрепление мускулатуры, трейлер «Центуриона» Нила Маршалла. Мне кажется, тут тоже некие признаки консолидации по ключевым вопросам намечаются:

Поскольку мы не ездили на «Кинотавр» (там все-таки очень много надо пить), неделю следил за его ходом по мрачным эсэмэскам знакомых киноведов. Писали, что смотреть нечего (кроме Лозницы), что-то про душераздирающую встречу кинематографистов с людьми из нового Госфонда поддержки кино (те привезли диаграмму, где было показано, какие режиссеры главные, а когда кинематографисты стали спорить с методикой расчета, сказали что-то типа «а ну его, ваш артхаус» и уехали). В общем, безрадостная картина вырисовывалась.

Зато открываю сегодня Андрея Степановича Плахова в «Ъ», и как журчанье горной реки по камушкам: «один из самых насыщенных фестивалей за последние годы», «жюри приняло взвешенные и в то же время смелые решения», «несмотря на разность мнений, обнаружились признаки консолидации по ключевым вопросам» и вот еще: «укрепление мускулатуры отечественного кино» (круто, надо будет взять на вооружение). Ну слава богу, а то мы уже волноваться начали.

Да, еще Михалкову Лозница понравился.

Трейлер «Где-то там» Софьи Копполы. Кому не нравится, тот дурак:

Совершенно случайно (и совершенно безотносительно истории с невручением автору какой-то мезкой отечественной премии) пересмотрел «Дантона» Вайды с Депардье. В детстве он казался страшной скучищей по сравнению с «Королевой Марго», а оказалось — страшно выразительное, формалистское кино, очень интересное.

Так как фильм делался в эмиграции вскоре после разгрома «Солидарности», там довольно важен был злободневный подтекст (Дантон — это как бы Валенса, Робеспьер — как бы Ярузельский), плюс известная история, что исходную пьесу (автор которой была болезненно зациклена на Робеспьере) Вайда с Агнешкой Холланд переписали с довольно кондовых термидорианских позиций — но это все сейчас уже не очень интересно. Что правда любопытно, это то, как изящно вся история переведена в столь важную для восточно-европейской интеллигенции 80-х плоскость — плоскость битвы марксизма-ленинизма с колбасой. Теперь уже мало кто помнит, насколько это была важная антитеза — но тогда в странах соцблока колбаса была безусловным символом не только либеральных свобод, но и вообще всего светлого и чистого. И вот в «Дантоне» Депардье (безусловно гениальное кастинговое решение) вдохновенно играет, собственно, колбасу, спонтанно восстающую против идеологии. Причем, поскольку фильм демонстративно не держится за историческую правду (за что французская критика ему устроила в свое время утомленных солнцем), у Вайды есть возможность довольно лихо докрутить метафору на всех фронтах.

Там не важны и даже толком не разъясняются политические разногласия между Дантоном и Робеспьером. Это практически «Антихрист» наоборот — аллегория про поединок ума, который рождает чудовищ, с телесным низом (на стороне которого парадоксальным образом оказываются симпатии интеллигентного автора). Мозг — это смерть, живот — это жизнь. Плохой Робеспьер постоянно думает (кажется, что у играющего его Войцеха Пшоняка вот-вот башка взорвется, как в «Сканерах»); хороший Дантон логически рассуждать в принципе не способен и живет импульсами (периодически грустит, но это больше похоже на несварение). Дантон бухает и тискает девчонок; Робеспьер — не ест, не пьет, когда его женщина потрогает, подпрыгивает вверх от омерзения. Вообще ползучая линия про то, что все якобинцы — пидорасы, в какой-то момент заслоняет собой все прочие. Комитет общественного спасения выглядит как гей-кабаре после трудных гастролей — кто нарумяненный, кто намасленный, молодой Богуслав Линда в роли Сен-Жюста периодически такую Лайзу Миннелли дает, что страшно становится. Вся коллизия с Демуленом, которого Робеспьер до последнего пытается спасти, дана в жанре метаний отвергнутого влюбленного — Пшоняк дрожащими руками хватает Патриса Шеро за шею: малыш, пошли со мной. А Шеро на него в ужасе: нет уж, я лучше на гильотину. Во время ключевого объяснения (которое, как в «Схватке», — единственная сцена, где главные герои в одном кадре) Робеспьер пытается с Дантоном затеять идеологический диспут, тот его слушает секунд где-то 30, а потом говорит: «Макс, скажи, а ты вообще бабу трахал когда-нибудь?»

Самое очаровательное, что для Вайды это, кажется, было, что называется, дополнительной краской: ему очевидным образом просто хотелось как-то повысить уровень противности отрицательных персонажей. Следующим логичным шагом было бы сделать их всех евреями. Интересно, что бы на это сказала прогрессивная французская критика.

А вот нечаянная радость — буквально через пару месяцев можно будет посмотреть кино, где Кевин Клайн обучает Пола Дано азам мужской проституции. Постановщики — семейная пара, сделавшая хороший фильм «Американское великолепие» и немножко дурацкие, но небезнадежные «Дневники няни», но при таком раскладе, наверно, не очень важно, кто режиссер: