Единственный приличный московский фестиваль «Завтра/2morrow» развалился на две части. Как я понимаю, люди из «Ауди», которые его финансируют, не захотели дальше работать с Давлетьяровым, чей «Интерфест»  три года его делал (их, видимо, как-то раньше примирял Дыховичный, который умер). В итоге вместо Алексея Медведева программным директором будет кумир миллионов Антон Мазуров, у которого только что улетел в безвоздушное пространтство дистрибуторский бизнес. А компания, которая работала там раньше, включая Медведева, будет делать то же самое, но под названием «2-in-1» (порнография какая-то, если вдуматься), причем на том же месте и в то же время — на последней неделе октября.

В принципе, все обаяние «2morrow», держалось на медведевском программировании (еще там бар был неплохой), так что я бы поставил на новую версию, несмотря на название. С другой стороны — Мазуров не стесненный прокатным хозрасчетом — это тоже должна быть страшная сила.

Из виденного на фестивале 2morrow пока самое сильное впечатление произвела речь председателя жюри Алехандро Ходоровского перед «Священной горой». Человек вышел и сказал что-то вроде: «Знаете, мои юные друзья, есть много разных учителей жизни, но единственный стоящий — ЛСД». Я, к стыду своему, из Ходоровского как раз «Гору» никогда не видел — поразительно актуальная картина, конечно, даже все эти семидесятнические лизергиновые глупости вообще не мешают. Зря он только собирается что-то новое снимать: ему же правда какой-нибудь мамут рано или поздно денег даст, и будет неловко. Еще интересно, в сцене покорения Мексики игуан с лягушками по-настоящему в конце из пушки убивают?

Еще к пак-чан-вуковкой «Жажде», про которую у нас тут была масса споров, с третьего захода подобрался наконец правильный ракурс. Я ее пытался смотреть сперва как серьезное кино, потом как переосмысление вампирского жанра (в первом качестве она глуповата, во втором — скользит по верхам), а вот вчера пошел с девушкой, и оказалось, это вообще идеальное date movie. Если сейчас все-таки выпустят в прокат, думаю, парочки нормальную кассу сделают.

Кто не видел, 10-секундный вариант картины:

«Пределы контроля» между тем оказались джармушевским вариантом «Бесславных ублюдков» — чтоб стало ясно, насколько они похожи, надо разболтать финал, чего мы, понятно, делать не станем, но там совпадения до точек.

Исаак Де Банколе, как все знают, играет киллера, который весь фильм едет по Севилье убивать некое важно лицо, по дороге собирает (и ест) бумажки с секретным кодом, встречается со связными, которые говорят пароль «Вы же не понимаете по-испански?», принимают позы с популярных киноплакатов и зачитывают выдержки из «Википедии» (Джон Херт — про этимологию слова «богема» и Каурисмяки, Тильда Суинтон — про Хичкока и Орсона Уэллса с Тарковским). Киллер молчит и все время в одной и той же рубашке, заказывает два эспрессо в двух отдельных чашках, эпизоды в разных городах пять (или шесть, я сбился) раз повторены с точностью до кадра — снято к тому же дико монотонно, удивительно, что Джармуш даже Кристофера Дойла заставил три четверти фильма камеру неподвижно держать. Еще там всю дорогу в небе летит вертолетик, а потом он садится, и выясняется, что это фильм про культурный резистанс.

На Тарантино похоже не только страшной условностью всего (включая динамику, игру актеров и проч.) и подчеркнуто лобовыми приветами друзьям (Квентину достается открытка с голой телочкой, лежащей в виде плаката «Pulp Fiction») и широким слоям любителей кино, а в первую очередь тем, что что для фильма культурный контекст и, простите, месседж куда важнее, чем базовые киношные достоинства. И у Джармуша это, на мой взгляд, куда более оправдано, чем у Квентина. «Бесславные ублюдки» все-таки притворяются фильмом, а «Пределы контроля» — нет. Это чистый манифест, призыв к действию — давайте соберем наши культурные коды на разрозненных бумажках, наши затасканные цитаты и рассохшиеся гитары и воткнем это все в сердце новому мировому порядку. Мы можем, мы крутые, у нас, в отличие от них, есть воображение.

Притом все, что написал Юра Сапрыкин в журнале, в общем, справедливо: да, ходульно, да, скучновато местами (хотя не скучней какого-нибудь нибудь Роб-Грийе, если честно), да, самоцитаты — закачаешься (герой идет-идет и тут бац — наступил на сломанные цветы), да, как кино не всегда работает. И я удивлюсь, если из тех немногих, кто на него пойдет, хотя бы половина досидит до конца: вчера первые зрители побежали из зала на 10-й минуте (еще в середине картины из-под потолка с восьмиметровой выстоты в зал спустился человек, который все это время что-то на потолке отвинчивал, — вот это было красиво). Но, по-моему, с этим фильмом мир существенно лучше, чем без него, — вот как-то так.

Интересно, кстати, что Юра в рецензии припечатал Джармуша цитатой из нашего кумира Константина Эрнста. Цитата хорошая, но вот мне почему-то кажется, когда Де Банколе в конце (страшный спойлер) переоделся и пошел на вокзал, это он как раз к Константину Львовичу выехал. Встречайте.

Кстати, раз уж начали про Мэддина. Сегодня в Москве открывается фестиваль «Завтра», где, кроме прочего, будет небольшая мэддиновская ретроспектива — ну и еще масса всего. Вова Захаров написал нам гид по нему (а тут отдельно раписание) — там, правда, когда я последний раз заходил, «Сказки больницы Гимли» были проиллюстрированы кадром из кино, кажется, Эдварда Цвика про еврейских партизанов, но это, согласитесь, мелочи. На открытии будет новый Джармуш, Сапрыкин его страшно ругает (как, собственно, и почти все, кто видел) — ну, поглядим. 

В гиде по понятным причинам не указан такой пункт программы, как приглашенный сумасшедший — между тем это очень важная для «Завтра» позиция. В прошлом году ее, как многие помнят, занимал председатель жюри Феррара, который несколько человек покусал и пытался вынести призовой фонд, в этом вписался Кристофер Дойл, на которого тоже большие надежды.

Для тех, кто сегодня не соберется, — еще один хороший фильм Гая Мэддина «Голый товарняк», которого на фестивале не будет, целиком:

Стала известна основная программа фестиваля «Завтра», который будет в Москве с 16 по 19 октября и который в прошлом году был очень хороший. На открытии — «Границы контроля» Джармуша. Конкурс: чилийская «Служанка», такой санденсовский хит про домомучительницу, которая угнетает своих хозяев; «Полицейский, прилагательное», который в этом году наполучал всего в каннском «Особом взгляде»; канадский «Я убил маму», победивший там же в «Двухнедельнике режиссеров», режиссерский дебют сценариста «Рестлера»; малазийский мюзикл; норвежский «Норд» про сумасшедшего лыжника, говорят, неплохой; плюс чешская гей-драма «Сельский учитель».

Отличные «Карамазовы» Петра Зеленки, которых кто-то, возможно, видел осенью на фестивале 2morrow, тем временем получили трех «Чешских львов» (главная чешская кинопремия) — лучший фильм, режиссура и приз критики.

Есть поучительная история в жанре «таланты и поклонники» про Зеленку и Абеля Феррару. Делающий программу 2morrow кинокритик Алексей Медведев, давний поклонник Зеленки, обнаружил в какой-то момент, что тот в свою очередь — страшный фанат Абеля. Причем любимое произведение у него, не как у всяких слабаков — «Плохой лейтенант» там или «Мисс 45-й калибр» — а реально фильм «Driller Killer». И Медведев решил, что было бы красиво, если б Абель в ответ тоже полюбил Зеленку: выпросил «Карамазовых» в конкурс, Абеля заманили председателем жюри, все было прекрасно — но только на пятой минуте «Карамазовых» Феррара уснул на плече у режиссера Хлебникова.

А вот, как этих «Чешских львов» вручают — особенно, на мой взгляд, интересен момент, когда ведущей льют на сиськи, кажется, пиво:

Вместо рыночного показа незаконченной еще «Метропии», куда меня очень жестко по гетеборгским меркам не пустили, пошла на «Идиотов и ангелов» Билла Плимптона, который мы — как раз-таки идиоты — дружно пропустили на фестивале «Завтра». Совершенно гениальный мультфильм, про то как у довольно мерзкого мужика-социопата начинают расти ангельские крылья. Все под Тома Уэйтса и «Иже Херувиме».

У нас тут закончился фестиваль «Завтра». Гран-при дали «Джонни Бешеному Псу», который страшно понравился одновременно Абелю Ферарре и Боре Хлебникову. Был символичный момент на вручении: стоит на сцене режиссер Жан-Стефан Совер, пытается рассказать, как он два года жил под одной крышей с либерийскими трудными подростками, и как на $50 000 призовых построит им школу и кинотеатр, а вокруг гоголевским чертом рябит Абель — то из-за правого плеча выглянет, то под левую руку подлезет, разве что между ног у него не высовывался — картинно тянет ручки к призовому чеку, отбирает микрофон и выкрикивает: «Да ты гонишь! Пятьдесят штук! Детям! Прям отдашь! Ага! В Либерию! Да такой страны вообще нет! Да, а ну мне тоже бабки нужны! Потолтора лимона не хватает! Эй, "Ауди"! Лимон!» Накануне он, рассказывали, укусил свою девушку (довольно милую лас-вегасскую стриптизершу) за палец, после чего та прибежала к ночному (пардон) портье с криком: «Дайте мне отдельный номер, а то он меня будет убивать как всегда». Тем не менее барышни в фойе, если Абель мимо проносился, мечтательно вздыхали. Когда я уезжал домой, он уже договорился, что будет петь не то вместе, не то вместо Петра Налича. Страшно представить, что там сейчас происходит.

А на закрытии показали «Токио!», вышел тихий сонный Каракс с дымящейся сигаретой — он должен был еще в пятницу приехать, но остался из-за похорон Гийома Депарьдье. Надо сказать, на фестивале всю дорогу были очень хорошие зрители, прям хорошие, будто не из Москвы все — но закрытие, туда билеты не продают, и публика потому немножко другая. Мне почему-то казалось, в любом кинозале мира, когда объявляют «Леос Каракс» должна случаться овация как на рок-концерте, чтоб потолок падал — а тут, ну, похлопали вежливо. Понятно — не Шнуров же, и не товарищ ничей. Караксу, впрочем, явно без разницы было.

Я с мая, когда «Токио!» впервые посмотрел, пестую нехитрую, но красивую по-моему теорию, что караксовская новелла «Говно» (про нее и про Гондри с Бон Чун-Хо Стас писал из Канн) — это идеальная метафора жизни современного художника. Кто фильм еще не видел (а он скоро выходит) — тем, наверное, неинтересно читать будет, ну вы тогда не читайте.

Начинается все с того, что Говно — художник, существо не от мира сего, откуда-то (т.е. из вполне конкретного места) выпрыгивает, смешно ходит, толкается, игнорирует устои — всем занятно, среди молодежи постмодернистский восторг, крики «Merde is great». Потом у него появляются более мощные выразительные средства — ящик с гранатами, которые он принимается с нарастающим азартом использовать: ущерб от его деятельности растет, кому-то оторвало голову, никому уже не смешно, общество хочет призвать художника к ответу. На этом этапе появляется адвокат месье Воланд — это критик (в благородном французском понимании этого слова), интерпретатор, культуртреггер, Марат Гельман, кто угодно; он одной с художником крови, говорит с ним на одном языке, но сам не рискует, а служит коммуникатором между ним и миром людей. Их затяжные беседы на говноязыке, которые бедные японцы слушают вытащив  глаза, можно трактровать буквально — как пародию на культурологическую рипс нимаду, а можно шире — как просто разговор людей находящихся на одной культурной волне, там же все на междометиях и причмокиваниях может быть. Притом, когда Говно расшифровывают, обнаруживается его собственная боль, его контры с его собственным говнобогом, который «всегда посылает его к тем, кого он больше всех ненавидит», то, что он, в конце концов, не может не быть Говном. То есть, большинство работников искусства любят выводить художника существом высшего порядка, а Каракс трактрует его как урода. Эпического, великого, необъяснимого, но урода. Говно с большой буквы. Вот я вышел из зала, вижу как Ферарра пытается убить официанта, который ему пиво не дал, и понимаю — вот еще один, даже мимика та же.

Перед показом случайно забрел на очень грустную и очень странную пресс-конференцию Каракса. Там, скажем, был человек, который хотел больше узнать о языке, на котором говорят говнолюди — притом у него самого какой-то почти фатальный дефект речи был, слова вырывались со страшным хрипом и бульканьем, — понятно, что тут ничего смешного нет, но удивительно все-таки.

Я в итоге набрался смелости и все-таки спросил Каракса считает ли он, что Говно это собирательный образ художника в современном мире. Каракс грустно посмотрел на свою сигарету и как-то с нежность и отчаяньем одновременно сказал: «Merde c’est moi».

Ну, что ты будешь делать, а.

У нас тут продолжается удивительный фестиваль «Завтра», вчера ходил на «Джонни Бешеного Пса», про либерийских детей-убийц, который пропустил в Каннах; тут он в конкурсе. Один из главных фестивальных хитов этого года, режиссер — бывший асистент Гаспара Ноэ (отличная, должно быть, должность), и такой, видимо, специалист по трудному детству: у него были документалки про колумбийских детей, про мексиканских, еще про каких-то). Кинокритик Рождественская в своем блоге пишет, как на фильме веселился Абель Феррара, — понимаю, что называется, но не разделяю.

Либерия в фильме — настоящая, дети — настоящие. Снято по книжке учителя химии из Конго, полу-автобиографической вроде бы. Отряд из малолетних сумасшедших от девяти до пятнадцати — все на амфетаминах, — с кричалкой «не хочешь умирать, тогда нечего рождаться» идет в арьергарде повстанческой атаки на столицу Либерии. У них есть какая-то второстепенная тактическая задача (они, скажем, заходят в телецентр и там насилуют ведущую новостей, приговаривая: «Не надо искажать факты»), но в основном просто тупо мочат гражданских, штурмуют мост, который никто не обороняет, орут. У командира периодически что-то брезжит в глазах отдаленно человеческое — что ему и выходит боком со временем.

Снято очень мощно, энергия с экрана прет бешеная; «Город бога» по сравнению — святочная сказочка. Проблема в том, что этот Жан-Стефан Совер (такой, конечно, тихий интеллигентный француз с кудряшками) ужасы войны снимает как фотосессию с сисками. У нашей подруги галеристки Иры Меглинской есть термин fuckable оbject, с помощью которого она объясняет современную фотографию. На каждой хорошей современной фотографии, говорит она, должно быть что-то, что тебе на каком-то уровне хочется трахнуть. Вот это кино абсолютно по этим правилам сделано: секс есть даже в тех кадрах, где герои просто идут, любое насилие предельно эротизировано, про убийства вообще молчу. Как следствие — какую бы моральную и интеллектуальную базу француз ни подводил (а там есть и про Бога, и про искупление довольно много), это такой в первую очередь экстемальный аттракцион. И не надо про то, что это правда жизни — есть фотографии этих детских зондер-команд, там тщедушные, страшные дети, а Совер из них ляшапелевских моделей делает.

Кстати, самое интересное — про мировоззрение, про то, как для героев вселенная устроена, — дано в проброс. Вот они, скажем, идут и видят — лежит «узи». Командир говорит: «Это израильский автомат. Как у Чака Норриса в «Отряде Дельта». Осторожней! Рядом могут быть израильтяне. Или Чак Норрис». И понятно, что для них Чак Норрис персонаж такого же порядка, как Христос или крокодил. Но фильм, увы не про это.