Убейте меня, я до сих пор не понимаю как могли с настолько провалиться «Утомленные солнцем-2». $ 6 млн за две недели с праздниками, мама дорогая. Причем люди не то что пошли и поняли, что говно, а не пришли вовсе — кинотеары пустые с первого дня проката были.

Да, фильм мутноват (но уж получше «Адмирала»). Да, режиссер всех утомил, а не только Садовое кольцо (и это, наверно, добрый знак — я бы на месте Суркова встревожился и заказал на эту тему социсследование, только не мошенническое, а нормальное, какой-нибудь заграничной конторе, а то не дай бог так и Путин надоест). Но при этом Михалков же — совершенно конгениальный стране художник.

Вот взять «12» — диковатое, аляповатое, абсурдное, еще местами и подхалимское произведение — но он же там предельно точно рисует главнейшую для нас вещь. Жопа же не в Путине, и даже не в плохой погоде. А в том, что у нас по любому вопросу — можно ли ебать вырывающихся девочек, стоит ли рисовать Сталина на автобусах, ну или там есть ли на обед младенцев — на любом уровне гарантировано начинается фильм «12». Взрослые, иногда что-то даже заканчивавшие люди самозабвенно, со ссылками на советские учебники, православную мораль и западный опыт спорят, о том моют ли руки перед едой. Причем обе стороны выглядят нелепо, потому что общественные дискуссии эти — откуда-то из Средних веков. И Михалков, как бы ему не хотелось в интеллигентному кругу сделать вид, что он только констатирует — первейший проповедник этого Средневековья. Чего его страна вдруг разлюбила, а? За мигалку что ли?

Кстати, раз уж начали про Мэддина. Сегодня в Москве открывается фестиваль «Завтра», где, кроме прочего, будет небольшая мэддиновская ретроспектива — ну и еще масса всего. Вова Захаров написал нам гид по нему (а тут отдельно раписание) — там, правда, когда я последний раз заходил, «Сказки больницы Гимли» были проиллюстрированы кадром из кино, кажется, Эдварда Цвика про еврейских партизанов, но это, согласитесь, мелочи. На открытии будет новый Джармуш, Сапрыкин его страшно ругает (как, собственно, и почти все, кто видел) — ну, поглядим. 

В гиде по понятным причинам не указан такой пункт программы, как приглашенный сумасшедший — между тем это очень важная для «Завтра» позиция. В прошлом году ее, как многие помнят, занимал председатель жюри Феррара, который несколько человек покусал и пытался вынести призовой фонд, в этом вписался Кристофер Дойл, на которого тоже большие надежды.

Для тех, кто сегодня не соберется, — еще один хороший фильм Гая Мэддина «Голый товарняк», которого на фестивале не будет, целиком:

Трейлер американского «Астробоя» — исключительно ради финальной реплики, извините:

Смотрел сегодня альманах «Короткое замыкание», который на «Кинотавре» так встревожил Говорухина. Что ж, во многом Станислав Сергеевич прав — куда в большем, по правде, чем хотелось бы.

От хорошего к ужасному. Очаровательный Хлебников о том (если я правильно понял), что долг художника — быть коммуникатором между людьми, не способными выразить свои чувства, при этом сам коммуникатор тоже еле языком ворочает. Изящный, светлый, остроумный фильм. И называется подходяще — «Позор». Недурной Герман-мл. про сумасшедший дом, но он в первую очередь поражает тем, как здорово Алексей Алексеевич выбирает натуру: денег вроде у всех было поровну, но, если остальным хватило на будку, стенку и окно, у Германа — почти эпический размах: туманы, остров, корабли в тумане. Еще он пусть скромненько, но цветной — с чем автора, видимо, надо поздравить, решился наконец. До бусловской новелы про глухонемого сапожника, влюбившегося в диоровскую туфлю, Говорухин, видимо, не досидел, иначе не говорил бы про недостаток кинематографической культуры — у Буслова как раз кинематографическая культура из ушей лезет, не знаешь, куда спрятаться от нее. Вообще ясно теперь, что Петр Викторович никакой не молодой Скорсезе — или как мы его там по глупости называли, — а нормальный такой пожилой Бессон: ровно то же сочетание цинизма, сентиментальности, дурного вкуса и любви к броским эффектам.

Вырыпаева и Серебренникова прокатчики просили не ругать до выхода в прокат (в ноябре). Ругать как-то и не хочется — просто именно после этих двух коротких их высказываний становится раз и навсегда понятно, что таких кинорежиссеров нет. Может, они что-то где-то достойное и делают — в театре, в телевизоре, на радио, пошли бог удачи. Но в контексте кино продолжать эти две фамилии произносить и обсуждать — это глупость какая-то, правда.

Ну и чтоб все-таки на светлой ноте закончить:

«Почему в в фильме "Хранители" так много мужских задниц? — спрашивают нас читатели, — Может быть, режиссер Зак Снайдер — гей?» Вопрос интересный и заслуживающий развернутого ответа.

Середина 80-х, когда происходит действие «Хранителей» — не только эпоха рейганомики (в мире «Хранителей» — никсономики) и американских психопатов, но и время, когда на смену режиссерам-авторам вроде Скорсезе и Копполы и проч., исчерпавшим кредит доверия индустрии, пришел жесткий продюсерский кинематограф. Его флагманом был парамаунтовский зампроизводством (позже — суперуспешный независимый подрядчик) ныне покойный Дон Симпсон, вуманайзер, кокаинист и пьяница, человек глубоко презиравший кино, духовный отец Джерри Брукхеймера и крестный — нашего любимого модернистского аутера Майкла Бэя. Вот что пишет о Симпсоне певец «нового Голливуда» Питер Бискинд в «Беспечных ездоках, бешеных быках»: 

«Будучи по общему впечатлению агрессивным гетеросексуалом, он [Симпсон], по сути взял гей-культуру — с ее кино-вкусами, модой, музыкой диско и рекламной эстетикой — и использовал ее как мостик между "наивными", сделанными по наитию блокбастерами Спилберга и Лукаса к куда более сложноорганизованным и просчитанным потребительским концептам – таким как "Танец-вспышка", "Полицейский из Беверли-хиллз" и "Топ ган". <...> Не случайно понятие "высокого концепта" родилось на "Парамаунте" — студии, которую некоторые считают самой гомосексуальной в Голливуде. Для гей-культуры Симпсон был тем же, чем Элвис Пресли для ритм-энд-блюза — он украл оттуда все что смог, распотрошил и переупаковал для широкой гетеросексуальной аудитории».

Имитируя стилистику 80-х Снайдер, очень бережно воссоздает весь культурный фон — скажем, в его альтернативной Америке у автомобилей нет выхлопных труб, но там есть молодой Ридли Скотт (в телевизоре крутят его знаменитую рекламу «макинтошей»). А гей-обертоны — едва ли не главное, что тогда было в кино. Показательно, что Озимандиса (который, как справедливо подмечает киновед Лидия Маслова, феноменально похож на лидера русского движения «Назад в 80-е» Николая Ускова) наравне с Джудом Лоу, reportedly очень хотел сыграть Том Круз, главная звезда и эстетический стержень cимсоновских блокбастеров. Если бы «Парамаунт» не жался на деньги, могла дико красивая культурная рефенция получиться.

Вот, примерно так звучит ответ на вопрос «Почему в фильме "Хранители" так много мужских задниц?» А хорошо это или плохо — судить тебе, дорогой читатель.

И если Зельвенский меня не остановит, я буду продолжать еще где-то неделю.

Зарубленный маркетологами вариант постера «Бенджамина Баттона». Голый Брэд Питт — какой мощный рычаг для привлечения аудитории не использовали, дураки.

К слову, про Баадера и Майнхоф. Включаю ночью телевизор, а там из тюрьмы выпускают (точнее собираются выпустить) Кристиана Клара. В фильме он выглядит вот так, и его приобщение к террору происходит, когда Гудрун Энслин сажает его с собой в ванночку, а Баадер дарит мотоциклетную куртку; отсидел в итоге 26 лет. Выйдет в январе и сходит в кино, видимо; хотя к тому времени и DVD уже будет наверняка. Удивительно все это, конечно.

Возвращаясь к фильму, интересно, что едва ли не самое сильное впечатление там производят первые минут тридцать, когда никакой RAF еще нет, а показана (довольно схематично) общественная жизнь ФРГ конца 60-х. Нормальное государство, ну, может быть, полицейское чуть-чуть (уж не в большей степени, чем у нас сейчас), ну социалистов постреливают (а что с ними еще делать, с другой стороны?), ну Axel Springer немножко работает Первым каналом, притом канцлер — вообще Вилли Бранд, сам замаскированный социалист. И в этой, в принципе несмертельной, терпимой ситуации у людей возникает мощная внутренняя потребность взрывать и стрелять. Необходимость даже: они понимают, что если не разнесут что-нибудь (а лучше — кого-нибудь), будут говном полным. Там есть грандиозный момент, когда Майнхоф приходит в тюрьму к Энслин, которую посадили за поджог универмага, и та ей так иронически: «Статейки, стало быть, пишете?» Майнхоф пытается парировать чем-то вроде: «А ты, коза, универмаги поджигаешь, да?», на что Энслин ей — «Ага, поджигаю, да». И в этот момент умная Майнхоф ломается, потому что ей на самом деле тоже страшно хочется поджечь универмаг.

Интересно, конечно, что хотя у Эделя четко показано, какие «рафовцы», в общем и целом, упыри — там есть точка стопроцентной идентификации с ними. Не когда они гоняют на ворованных «мерседесах» или купаться ездят, а именно в момент возникновения первоначального импульса. Есть довольно популярное психоаналитическое объяснение появлению RAF: что это якобы был результат коллективного замещения, поколенческий психоз, борьба с виртуальным Гитлером, с которым должно было бороться предыдущее поколение немцев (отсюда идеологема «фашисткие жопы» и прочее). У Эделя все немножко универсальней трактуется — там показно, как людям, живущим какой-то общественой жизнью, выступающим по телику, пишущим публицистику, вдруг становится понятно, что аргументы не то что закончились — их надоело приводить. Что общественная дискуссия досрочно закрыта, ввиду того что твой оппонент — жопа. Не обязательно фашистская, просто жопа. От которой человеческая речь отскакивает, с которой разговаривать бессмысленно и странно. Собственно, V for Verdetta этому осознанию посвящена отчасти: там показан человек, который знает, что полемика — пустое, надо врубать увертюру к «1812-му году» и фейерверки устраивать.

И безотносительно — прекрасно, конечно, что «рафовцы» в какой-то момент хотели похитить режиссера Форстера, которому лет десять тогда было. Они бы ему квант милосердия устроили, конечно.

По поводу Германа-джуниора вспоминается почему-то великая сцена из фильма «Евротрип». Ну, вы помните: когда герой, стоя на платформе, вдруг замечает жопу и восторженно мычит — «О, настоящая европейская задница! Не то, что наши!». А потом жопа поворачивается, и оказывается, что это Мишель Трахтенберг, с которой они из Штатов прилетели.