Потратил день жизни на крайтерионовское издание «Мистера Аркадина» — это такая недоделанная трэш-версия «Гражданина Кейна» (и одновременно немножко «Третьего человека»), которую Орсон Уэллс снял в Испании за пару лет до «Печати зла». Классическая уэллсовская история: он сперва взял у продюсеров денег, потом женился на главной героине, год монтировал, потом его уволили (другая версия, что он сам сбежал, когда понял, что получается). Испанцы в итоге подали на него в суд за профнепригодность (высшая похвала художнику, видимо), Эрик Ромер в «Кайе дю синема» написал, что это вершина карьеры Уэллса (но это скорей поучительный штрих к потрету Ромера: он старше нас с Зельвенским тогда был, мог бы уже и перестать выпендриваться). Фильм существует, кажется, в пяти плохо смонтированных какими-то посторонними людьми версиях — Criterion его как-то робко реконструировали, руководствуясь в основном уэллсовскими оговорками в интервью Богдановичу.
Сюжет — «Кейн» в пересказе Астрахана: международный олигарх (Уэллс с фальшивым носом и тряпичной бородой) нанимает противного американца, чтоб тот раскопал в его прошлом страшную тайну, которую он сам якобы забыл. Расследование толком не показано, при этом все время мелькают какие-то курорты и мировые столицы, видно, что съемочная группа не скучала. Играют все ужасно (есть, впрочем, замечательный выход Сюзанны Флон в роли польской провокаторши), миллион героев, которым слов написано в три раза больше, чем надо, в итоге они все тараторят на дикой скорости, к тому же половина персонажей второго плана отдублирована уэллсовским голосом. Сам Уэллс ходит в маскарадных костюмах, разговаривает с грузинским акцентом (в какой-то момент выясняется, что его на самом деле зовут Васо Атабазе) и произносит грузинские тосты. Центральный тост — про скорпиона и лягушку, который потом Нил Джордан вставил в «Жестокую игру».
И вот тут интересно. У Джордана эта притча (скорпион просит лягушку перевезти его через реку, обещает не кусать, потом все-таки кусает, оба тонут) рассказана характерным плаксивым тоном и заканчивается словами «такова моя природа». У Уэллса же: «Таков уж мой характер. Так выпьем за характер». Хоберман пишет, что это в свое время однозначно воспринималось как обращение Уэллса к индустрии: типа он каждый раз обещает продюсерам не чудить, а потом не может сдержаться — и все тонут. Но я все-таки прицеплюсь к слову «характер», оно важное.
Что бы там парни из «Кайе» не выдумывали, «Аркадин» — это адская халтура. Смотришь, и глаза на лоб лезут, невозможно поверить, что Уэллс через три года вернется в Америку и снимет свой лучший фильм. Но в нем потрясающе виден именно что характер — очищенный от таланта, мастерства, вменяемости — в голом, дистиллированном виде. И это как-то невероятно завораживает. Понимаешь, что Уэллса крутым делали не нижние ракурсы (которые он к тому же у Фрица Ланга украл) и не глубокое понимание чего-то там — а исключительно он, характер.
Если так подумать, proverbial жопа с русским, например, кино — она не в отсутствии талантов или там хороших осветителей, а именно в нехватке характера. Те немногие, у кого он здесь есть, могут хорошо снимать или очень плохо, быть идеологически близкими или отвратительными, находиться на любой стадии маразма, но их безошибочно отличаешь от всех других. Вот Герман, Михалков, Балабанов, Соловьев, кто еще? Давно занимающая специалистов разница между Хлебниковым и Попогребским тоже, кажется, в этом.
