А вот только честно — сколько человек заметило, что позавчерашняя серия «Школы» про выход Носовой в пустоту снята без склеек? 24 минуты одним планом, причем так влегкую, непринужденно, дюжина разных мизансцен, ни одной запинки, я только на середине сообразил, что вообще происходит (притом что постановщица когда-то давно еще хвасталась, что там такой фокус будет, но я, честно, думал, что ту серию пропустил). Интересно, ее во время трансляции рекламой разбивали?

Вообще, что в Германике поражает — она, в отличие от других (немногочисленных) симпатичных и талантливых авторов, которых мы тут имеем, с феноментальной совершенно скоростью прогрессирует. Ту же «Школу» в начале было интересно смотреть скорее как социокультурную аномалию — вот, типа, антителевизионный формат, адаптировали для телевизора, при этом не кастрировав его и не задушив, ну, ок, молодцы, галочка. Но по ходу дела, как раз к тому моменту, когда все это бросили смотреть миллионы, там такой качественный скачок произошел, мама дорогая. Последние две серии — нормальный такой крошка-триер (минус Стриндберг, плюс Тинто Брасс, понятно). Что на позапрошлых выходных крошка сама попробовала выйти в пустоту — это, конечно, перебор (и, как и в случае с триеровскими фармакологическими кульбитами, все, понятно, будут подозревать работу на публику — за неделю аналогичных событий в сериале, ах-ах). Но поскольку, слава богу, обошлось, думаю, Валерия Гай нам еще массу странных радостей доставит в ближайшие 10–15 лет. Можем поспорить, раз уж мне последнее время в спорах везет.

Завтра финал, кстати.

Читатели из Петербурга спрашивают нас: в чем художественная ценность и общественно-полезная функция сериала «Школа»? Тем временем во вчерашней серии учитель географии оказался криптофашистом, учитель химии — все-таки педофилом (хотя пока и латентным, но еще не вечер), у физички продолжается роман с человеком, похожим на Ходорковского. Ну и вот это очень неплохо:

Из-за затянувшихся каникул мы как-то пропустили триумф германиковской «Школы» на Первом канале, позор нам. Ночью посмотрел залпом всю первую неделю; я всегда подозревал, что Валерия Гай — первая из пресловутой «новой волны», кому хватит наглости и драйва, чтоб красиво выйти на широкую аудиторию — но не на Первом же, и не так же быстро. «Все умрут, а я останусь» при всех каннских цацках и стараниях журнала «Афиша» посмотрело три с половиной человека, а тут вам и доля 18, и митинги протеста, и депутатские запросы, и раскол в «Единой России» (гораздо смешнее, впрочем, что на самой первой кнопке нет единства: Эрнст за Германику, а Максимов против; они, наверно, теперь и завтракают по отдельности).

Понятно, что пресловутая общественная дискуссия во-многом инспирирована по обычной первоканальной схеме: включаешь программу «Время», там вместо Путина бесконечно сидит Германика и вот этим своим голосом говорит все то, что она обычно говорит. И понятно, что сам сериал — разведенная один к трем версия «Все умрут...» — без мата, сисек и с оператором похуже. Но какие девочки, какие учителя, какие крупные планы. Даже неизбежная игра в поддавки с телеаудиторией, очень остроумно оформлена. Они каждый раз играючи доходят до  точки, за которой должно начаться что-то уже совсем неприличное, а когда у зрителя от удивления начинаетcя эпилептический припадок, так же играючи сдают назад: назревает коллизия с учителем, запавшим на девочку, а потом бац — и педагог берет вверх над педофилом, замаячила (очень робко) потенциальная гей-линия — и тут, нет, простите, вам показалось. В первой серии есть очаровательный момент, этот метод иллюстрирующий: девочка пишет на стекле слово «хуй», и ровно на букве «й» входит дедушка.

И главный прорыв тут не в том, что Германика с Родионовым не сильно напрягаясь закатали в бетон всю эту убогую сериальную братию — всех этих ранеток, универы и прочее, если не по цифрам, то психологически. Это приятно, но слабо верится, чтоб из-за этого всерьез поменялся телевизионный ландшафт — даже если все сейчас ломанутся повторять, им как обычно талантливых людей не хватит. Куда важней сам факт их выхода на широкую, агрессивную, заранее никем не подготовленную публику. Главная причина по которой так бесперспективен всякий «кинотеатр.doc» (откуда Германика изначально и выпрыгнула) — он при декларируемом стремлении к правде жизни, привык к тепличной, понимающей, камерной аудитории; любой другой он традиционно сторонится и просто ссыт (да и аудитория не то чтобы интересуется). Это как современное искусство, которое придумывалось, чтоб шокировать обывателей, а потом стало галлерейной историей  — в итоге любого, кто ставит под вопрос ценность скульптуры из говна, сразу списывают со счетов, как недостаточно квалифицированного. Те же ранние германиковские зарисовски про гопниц смотрели  в основном ученые кинообозревательницы, которых в общем не сложно удивить. А вот то что со «Школой» происходит, это безотносительно художественных достоинств (обсуждаемых, прием с текстовыми подсказками например — лоховской, ну и вообще много к чему придраться можно) — это уже серьезно. Way to go, girl, в общем. Молоток.