Поскольку мы не ездили на «Кинотавр» (там все-таки очень много надо пить), неделю следил за его ходом по мрачным эсэмэскам знакомых киноведов. Писали, что смотреть нечего (кроме Лозницы), что-то про душераздирающую встречу кинематографистов с людьми из нового Госфонда поддержки кино (те привезли диаграмму, где было показано, какие режиссеры главные, а когда кинематографисты стали спорить с методикой расчета, сказали что-то типа «а ну его, ваш артхаус» и уехали). В общем, безрадостная картина вырисовывалась.

Зато открываю сегодня Андрея Степановича Плахова в «Ъ», и как журчанье горной реки по камушкам: «один из самых насыщенных фестивалей за последние годы», «жюри приняло взвешенные и в то же время смелые решения», «несмотря на разность мнений, обнаружились признаки консолидации по ключевым вопросам» и вот еще: «укрепление мускулатуры отечественного кино» (круто, надо будет взять на вооружение). Ну слава богу, а то мы уже волноваться начали.

Да, еще Михалкову Лозница понравился.

Из церемонии закрытия «Кинотавтра» лично мне понравились ласточка, залетевшая в Зимний театр и ко второму выступлению Валерия Меладзе сошедшая с ума, Михаил Олегович Ефремов (хотя хватать людей за нос — это, конечно, спорная практика) и режиссер Хомерики, который, когда пришло время получать приз за артиста Бориса Каморзина выплыл на сцену, как персонаж Миядзаки, — никогда не видел, чтоб люди двигались с такой призрачной грацией, только в мультфильмах. Список лауреатов можно посмотреть тут.

Закрыла фестиваль картина Григория Костантинополького «Кошечка» — первое полновесное высказывание автора в этом десятилетии, олдскульный кооперативный постмодерн в лучших традициях. Четыре моноспектакля с текстами на стыке Сорокина с Викторией Токаревой — Ефремов играет спившуюся балерину, Стриженов — нового русского (sic!), Сухоруков — младенца-убийцу (довольно леденяще используется компьютерная графика), Стычкин с интонациями Евгения Миронова пересказывает иствудовского «Непрощенного». Как говорилось в фильме другого автора по схожему поводу, «I'm disgusted and I'm repulsed and I can't look away». Когда Михаил Олегович с экрана воскликнул: «И тогда я решила СЖЕЧЬ ТЕАТР НАХ...Й!!» — нарядная шестилетняя девочка рядом со мной чуть не плача начала шептать: «Мама, мама, а когда кошечка будет?», а мама ее довольно резко одернула — типа сиди не мешай.

А говорят, люди глухи к искусству.

По рабочей необходимости впервые в жизни оказался на «Кинотавре», очень интересно. В номер всю ночь (пока я не догадался выдернуть телефонный провод) звонили сочинские проститутки, сейчас на набережной наблюдаю совершенно хлебниковскую мизансцену — С.С. Говорухин играет в шахматы с М.Г. Рудинштейном. Рудинштейн за 40 минут проиграл четыре партии, расставляет пятую; говорят, так продолжается уже неделю.

Посмотрел вчера нового Мизгирева (который «Кремень») — называется «Бубен, барабан». Мизгирев продолжает скрещивать популярные сюжеты с национальной идеей: если «Кремень» был практически римейк «Таксиста», тут что-то вроде «Пианистки» — Наталья Негода (первая роль за 17 лет) играет библиотекаршу, последний бастион идеализма в шахтерском поселке, которая читает детям Киплинга про «владей собой среди толпы смятенной» и ворует казенные книжки, чтоб продавать на станции. Потом нарисовывает некий флотский офицер, поразительно похожий на Путина, они полфильма говорят о силе, честности и культуре, прежде чем взяться за острые предметы. Говорят, как и в «Кремне», несколько эпилептическим высоким штилем — Балабанов встречает Федора Михайловича в сосисочной — но  все в разы менее афористично, чем в прошлом фильме. Вообще, если в «Кремне», который продюсировал Сельянов, корявость речи, образов, сюжета и режиссерского почерка накладываясь друг на друга давали по своему изящный результат, то тут — вылизанная картинка, какие-то красивости в духе Серебренникова, и как-то сразу весь этот мизгиревский окраинный стоицизм — «не можешь жить, и не надо», «все говно», «сердце отжало» — начинает слегка комически звучать. Кульминационная сцена — идеалистка в порыве отчаянья делает псевдо-Путину минет, а тот ей говорит: «Тебе не культурой заниматься, а сортиры чистить». Ну, не знаю. Все, впрочем, говорят, что не считая Хлебникова с Хомерики, «Бубен» — лучшее, что тут показали.

Еще, просто для протокола: четыре разных, в разной степени заслуживающих доверия человека, буквально-таки взахлеб хвалят кино «Я» худшего, на мой вкус, в мире режиссера Волошина (который «Нирвана» и, прости господи, «Олимпус инферно»).

Рудинштейн между тем проиграл пятую партию. Расставляют шестую.

А еще «Кинотавр» открылся.

«Поцелуй креветки» Кирилла Серебренникова — это еще один плач о «маленьком лишнем человеке»... Герой в исполнении Юрия Чурсина бросается с поцелуями на будущих клиентов обоего пола, включая отдыхающих морячков, но находит понимание только у проходящей по набережной дивы гламура Алены Долецкой...

Всегда верил в режиссера Серебренникова.