А вот довольно-таки удивительная картина (мы когда-то вешали трейлер). По-французски называется «Конец света», по-английски «Хеппи-энд» (а по-русски — бутерброд).

Похоже сразу на все и ни на что. Главный герой — Матье Амальрик с искусственной рукой. Начинается с того, что он ходит по Биарритцу, вздыхает и здоровой левой записывает в блокнотик воспоминания годовой давности: как он влюбился в высокую испанку сомнительных занятий, разрушил свою семью, потом испанка бесследно исчезла в каких-то криминальных активностях, а он остался без руки. Тем временем мир рушится — то идет дождик из пепла, то люди вокруг падают замертво, то по радио сообщают, что на Москву сбросили атомную бомбу. Кто, что — непонятно. Вскоре армия начинает эвакуировать целые области, хаос нарастает, Амальрик бежит сперва в Испанию, потом в Тулузу, куда перенесена французская столица.

Короче говоря, один сюжет — глобально-апокалиптический (сделанный причем на довольно широкую ногу), а второй, более важный — личностный: все окружающие пытаются Амальрика трахнуть. Испанка, жена, истеричная знакомая дамочка, еще кто-то — а под конец даже Серхи Лопес.

Дело, понятно, не в том, какой Амальрик обаятельный, а в том, что накануне конца света секс остается единственным средством коммуникации — и вообще единственным, что имеет значение. (Ну и любовь, робко намекает фильм — но куда более робко, чем ожидаешь).

В какой-то момент режиссеры (неизвестные мне доселе южнофранцузские братья) начинают просто впрямую цитировать «Широко закрытые глаза». И это куда более важная тут референция, чем «2012» или, не знаю, фильм «Дорога».

Я, кстати, вдруг понял, кого мне Амальрик по психофизике напоминает, — Олега Даля.

Страшно любопытно на самом деле. Т.е., конечно, местами глуповато, местами непреднамеренно смешно (а местами преднамеренно — вообще, им очень круто удается не впасть в пафос), местами изменяет вкус. Но в целом — у-ля-ля. Очень странно, как такой кит под радарами прошел.

С одной стороны, так:

С другой так:

Ну ладно, глупо дальше замалчивать: вирусным сериалом месяца объявляется «Bored to Death». Вообще-то он еще минувшей осенью прошел, но тогда никто не рассказал.

Первый сезон — восемь серий, по двадцать с небольшим минут. Месяца через три будет второй.

Это такой писатель по имени Джонатан Эймс, он, насколько я понимаю, профессионально торгует эго. (К слову, упомянутый у нас намедни фильм про азы мужской проституции — тоже по его сценарию). Сериал снят по каким-то псевдоавтобиографическим эймсовским запискам, героя, что характерно, зовут Джонатан Эймс. Автор, в принципе, внешне похож на главного героя эпопеи «Пила» и к тому же полупрофессионально занимается боксом, но тут его играет Джейсон Шварцман.

Короче, Шварцман — начинающий бруклинский писатель, который работает, примерно, в журнале «Афиша» (тут называется «Эдишн»). У него есть главный редактор (великий артист Тед Дэнсон) и друг-комиксист (толстый артист Галифианакис из «Хэнговера»). Плюс еще пара мелких персонажей — девушка, которая бросила Шварцмана на начальных титрах (моя любимая актриса Терлби), местный Николай Усков и др.

Идея в том, что герой в свободное время начинает подрабатывать частным детективом и распутывает всякие дела. Другой вопрос, что за двадцать минут нормальное дело не запутать, а тем более не распутать, особенно если столько курить дурь и разговаривать, — поэтому детективная линия, мягко говоря, не очень заметна. Но придает форму, типа.

А так это хипстерский ситком. Ну, про хипстеров в цивилизованном понимании, бестолковых взрослых людей свободных профессий, озабоченных какими-то экзистенциальными вопросами: второй роман, хранение в малых дозах, иудаизм, экологическая еда, гомосексуализм. Появляются какие-то статусные физиономии — есть, например, серия про Джима Джармуша.

Честно говоря, очень смешно. Умные люди, в общем, кривятся. Ну и понятно: слишком рыхло, слишком очевидно, даже на такой крошечной по сериальным меркам дистанции начинает выдыхаться, оба второплановых героя съедают главного (особенно Дэнсон) и т.д. Все так (наверное, нью-йоркские умники его вообще ненавидят). Но очень смешно. Очень смешно.

Посмотрел совершенно очаровательный, как ни странно, французский ромком — называется «L’arnacoeur» (дурацкий каламбур — ну, в общем, «Разбиватель сердец»). С Роменом Дюрисом (куда без него) и Ванессой Паради (которую я, как и вы, вероятно, последний раз видел 10 лет назад у Леконта). Дюрис играет афериста, которому платят, чтобы он расстраивал нежелательные браки, соблазняя невест. Паради — соответственно, очередное задание. Дальше все понятно, но очень бодро, очень мило и почти все время смешно. Действие по большей части в Монако: французы как-то пронесли через годы, через расстоянья умение снимать комедии в шестизвездочных отелях (вот другой пример). Ближе к концу миссис Депп и этот тролль еще целиком танцуют номер из «Грязных танцев», под «Time of my life».

Если у прокатчиков есть мозги (ау, прокатчики), он когда-нибудь у нас должен выйти в широкий прокат. Кроме того, я в очередной раз съем свою шляпу, если в ближайший год-два не появится американский ремейк со стразами.

Пальма — как и предполагалось, Ханеке. Гран-при — «Пророк» Одияра. Спец-приз Алену Рене, не столько за «Хмельные травы», понятно, а по сумме заслуг. Режиссура — ура, Мендоза. Мужская роль — Кристоф Вольц, эсэсовец из «Ублюдков» (справедливо, он единственное, что там хорошего есть). Женская роль — трижды ура, Генсбур за «Антихриста» (Шарлотта почему-то на вручении говорила голосом Ренаты Литвиновой, но ей можно). Сценарий — «Весеняя лихорадка» Лу Е (шарахнулся от Анны Муглалис, которая его пыталась обнять, вот дурак). Приз жюри — пополам «Fish Tank» и Пак Чан Вук.

Впечатление вечера (простите, предсказуемо) — Азия Арженто держит за попу Шу Ки. О несправедливости мира поговорим, видимо, завтра, а теперь дискотека.

Последний конкурсный фильм (Койшет смотрите сами) — «Лицо» Цая Мин-Ляня, снятое в Париже, такое «Капризное облако», в котором вместо е...ли с арбузами — осмозис Цая с французской кинематографической культурой. Кто бы мог подумать, что и ему настолько хочется быть Годаром.

Ли Кан-Шен играет самого Цая, который в Париже пытается снимать «Саломею» с Жан-Пьером Лео и Летицией Кастой. Начинается все с того, что у него дома прорывает кран и он заливает пол-Монмартра, потом они с Лео в красивом снежном лесу (который на самом деле павильон) соревнуются, кто больше знает имен великих режиссеров (Ли проигрывает, потому что не слышал про Мизогучи). Фанни Ардан — как бы продюсер фильма и ищет в искусственном сугробе лабутеновскую туфлю. Летиция сперва в меховом капюшоне поет по-китайски, потом раздевается преред оленем (олень сходит с ума, сбегает и съемки останавливаются), потом у нее самой начинается нервный срыв и она в общей сложности  минут пятнадцать заклеивает окна и зеркала черной изолентой. Попутно у героя умирает мама — Фанни Ардан наперегонки с призраком съедает подношения, оставленные перед ее портретом. Еще Лео на Пер Лашез хоронит по буддисткому обряду воробушка. А Жанна Моро выпивает. А Натали Бай вылезает из-под стола. Я, признаться, сбежал минут за двадцать до конца, но при желании можно массу удовольствия получить.

Фильм закрытия, куненовский «Коко и Игорь» про Коко Шанель и Стравинского с Муглалис, Миккельсеном и Еленой Морозовой в роли несчастной жены довольно бессмысленный (как и все у Кунена), но (как, опять-таки, все у него) выразительный. «Любой цвет, если он черный», «а вот пробирка номер пять неплохо пахнет», на параллельном монтаже Игорь пишет нотки, а Коко пришивает пуговицы, Дягилев нанимая секретаря первым делом просит показать х...й; плюс каждый ли день увидишь Анну Муглалис (она все-таки дико крутая), танцующую под «Сени, мои сени».

Открывающая сцена, когда в Париже освистывают «Весну священную», дико похожа на то, что тут творилось на Триере и Ноэ — приходят серьезные люди приобщиться к искусству, а им начинают без спроса открывать новые горизонты, на сцене какой-то карлик с бородой, солистка изображает эпилептический припадок, музыка тоже малоприятная. В итоге, крики «позор», остроумные реплики с мест, человек десять умников остервенело апплодируют — в конце появляется полиция, жаль тут до этого не дошло.

Еще из картины становится понятно, что Шанель изначально привлекло в Стравинском — ей понравилось что у рояля клавиши черные и белые.

Начался Каннский международный там-пам-пам, который мы в этом году, увы, освещаем в кризисном режиме — Станислав, как более умный, остался в Петербурге, откуда будет (надеюсь, по крайне мере) подавать отрезвляющие реплики, я с двадцатью четырьмя евро в кармане прилететел в Канны; к счастью, на чердаке, который я снимаю, обнаружилась довольно большая пачка макарон, в общем, видимо, продержимся.

На открытии, которое скоро начнется, покажут пиксаровский «Вверх», который не гениальный, но милый и первые минут тридцать какой-то невероятно душераздирающий; он со следующей недели в прокате.

На пересадке в Копенгагене нашел розетку и посмотрел содерберговский «Эффект подружки», про который Стас уже писал (эти люди будущего стали его за неделю до премьеры продавать через Amazon, и он, понятно, через час оказалась в свободном доступе, слава прогрессу) и который оказался практически ремейком «Токийского декаданса» Мураками, только смешнее и как-то четче, что ли, любимый момент — это, конечно, текст разгромной рецензии критика эскорт-услуг, которому героиня Саши Грей по наивности устроила пресс-показ — ну не показ то есть, а в общем, понятно. Если сейчас не накроет волной прекрасного, напишу про него подробней, а вы пока правда посмотрите — хороший.

Программа в этом году, как уже сообщалось, самая мощная за последние бог знает сколько (даже если все эти великие люди дружно сняли ерунду, все равно интересно), первая же встреченная на входе в Пале охранница хлопнула меня по заднице, в общем, многообещающе довольно.