Что Уинтерботтом рано или поздно снимет фильм Балабанова, в принципе, можно было догадаться — снял же он уже примерно 500 фильмов пятисот других режиссеров. И что получится у него нормально, тут тоже к бабке не ходи: он умелый, рука не дрожит, актеров хорошо выбирает. И гримеры по увечьям у него гораздо лучше, чем у Алексей Октябриновича. Что с «Убийцы внутри меня» в последнем Берлине (а до того на Санденсе) ползала убежало, зажимая рты ладошкой, — наверняка даже не преувеличение, там есть от чего. Вопрос один — тот же самый, увы, что и почти всегда к данному автору: а нафига? Зачем тот же Балабанов снимает то, что снимает, скажем, ясно. Достаточно на него самого посмотреть (или вокруг себя — как вариант для врагов России), и вопросов не будет. А вот Уинтерботтом — он зачем?

It's official — Винченцо Натали делает «Нейроманта» по Гибсону. Плюс-минус десять лет — и мы его увидим, ура.

Тьерри Фремо не то чтобы извинился за нарушения при включении «Утомленных солнцем-2» в Каннский конкурс, но сказал, что больше они так делать не будут. Хотелось бы то же самое услышать по поводу еще минимум десяти конкурсных фильмов, которые мы там в этом году наблюдали.

Еще в Variety напечатана душераздирающая заметка про состояние русского арт-проката, написанная, как я понимаю, по мотивам доклада Сэма Клебанова на «Кинотавре». Сэм — видимо, для наглядности — перечисляет очевидные амерканские арт-хиты — типа Коэнов или «Precious», — которые тут собрали по тыще долларов, но на самом деле история, понятно, не русская, а глобальная. Энн Томпсон недавно делала обзор специализированных американских прокатчиков — там за посление два-три года позакрывалось почти все, что было, а две трети стартапов в этом сегменте дохнут, не успев ничего выпустить. То есть, если всерьез думать о каких-то эффективных схемах на будущее, их явно надо не в западном опыте искать, а в том же «Нейроманте», например.

Посмотрел в Screen рейтинг критики: на первом месте —  Майк Ли (он правда симпатичный), сразу за ним фильм про монахов (кто бы сомневался), Китано, ха-ха, на последнем — три креста, три единицы, остальное — двойки, Эберт в блоге жалуется, что мало японской культуры в фильме.

У Лозницы международная пресса скорее доброжелательная, а «Гардиан», например, прям в восторге. В русском «Форбсе» невероятный текст Гладильщикова про противоборство большого ужасного Михалкова и маленького правдивого Лозницы: Тим Бартон подкуплен, Лозницу мочат михалковские наймиты (Никита Сергеевич, вышлите уже денег), не понимаю, зачем Юра в эти игры играет. Ну нравится фильм, ок — там есть пара удачных моментов, и румынский оператор хороший, девочка германиковская красиво выходит, вот нашим друзьям Медведеву и Зинцову он тоже нравится, и наградят его наверняка — уж «Золотой камерой» как минимум. Но зачем выдумывать несуществующий скандал, «противостояние политических элит» какое-то, происки Кремля. Никакого скандала нет. Бартону с Жакобом и Фремо положить на Путина. Если они нарушили регламент (о ужас, широкий эстонский прокат), так это их регламент, и нарушили они его, чтоб всем интересней было. Думаю, Фремо все локти искусал, что ему не удалось «УС-2» в прошлом году против «Бесславных ублюдков» выпустить, чтоб Тарантино у Никиты Сергеевича опять цацку отобрал. Вообще, про Михалкова никто, кроме русских критиков, тут не говорит — его не видел никто, а увидев, думаю, разведут руками, как в свое время после «Сибирского цирюльника». В общем, какое-то нездоровое фантазерство все это.

А мы с кинокритиком Лидией Масловым теперь так будем ходить:

В Каннах позакрывали все табачные лавки, кроме одной, в продуктовых сигареты продают из-под прилавка за какие-то свинские деньги.

Вайнштейны вот-вот должны с помпой объявить, что купили обратно Miramax, больше пока ничего интересного.

Наш любимый критик Маслова хочет, чтоб ветку дали Михалкову, и потому страшно радуется неудачам в конкурсе.

Конкурс пока, правда, странный. Успел посмотреть «Гастроли» Матье Амальрика про то, как Матье Амальрик два часа пытается арендовать зал для выступления американской бурлеск-труппы (тетеньки при этом настоящие, играют сами себя). Снято дико выразительно, такой скорее Веккиали, чем Феллини (хотя автор, понятно, хотел, чтоб Феллини), разные подробные планы увядающей плоти, помпоны, красная помада, теперь по крайней мере понятно, на какой именно патологии строится  артистическое обаяние Амальрика (хотя я бы лично предпочел этого не знать). Еще «Чункинский блюз» Ван Сяошуая (который «Пекинский велосипед») про капитана дальнего плавания, который пытается понять, зачем его сын от первого брака напал с ножом на людей в супермаркете, — выясняется, что от недостатка родительской любви. У главного героя такое доброе лицо, что лучше бы сын на него с ножом напал. Вообще уже «Велосипед», с которым все в свое время страшно носились, были вполне себе соцреалистическое барахло, маскирующееся под неореализм, а сейчас он даже уже маскироваться перестал. Короче, если так дальше пойдет, я тоже за Михалкова болеть буду.

Утром все ломанулись на документального антиберлускониевского «Дракулу», из-за которого итальянский Минкульт в этом году бойкотирует Канны, я вместо него зачем-то пошел на нового Мануэля де Оливейру и, в общем, не зря. Называется «Странный случай с Анжеликой», комедия (впрочем, может, мне показалось) про нервного фотографа, который влюбился в покойницу: артисты стоят и по очереди, как в передаче «Час суда», разговаривают про экономический кризис, экологию и антиматерию, периодически появляется синяя полупрозрачная Пилар Лопеc де Айяла и улыбается — в метро пару лет назад висела реклама ювелирки «Любишь — докажи», вот я только там такую улыбку раньше видел. Жалею теперь, что последние 20 фильмов мастера пропустил: это, если втянуться, может, подозреваю, не хуже Вуди Аллена какого-нибудь вставлять.

Выдержал до середины сокращенный вариант парфеновского «Зворыкина-Муромца» (документальный суперпроект про изобретателя телевизора, полная версия сегодня вечером стартует на первой кнопке — в последней «Афише» Юра Сапрыкин подробно разговаривает про эту историю с автором). Поразительно все-таки. Когда-то все эти парфеновские выглядывания из прорезей в историческом картоне придавали невероятное обаяние тому, что он делает, — типа такое живое, персонализированное телевидение, история на расстоянии вытянутой руки. Потом это превратилось в какую-то немножко утомительную фирменную фишку. Теперь же — полностью вытеснило не только предмет разговора, но и вообще любое подобие документалистики.

То есть вроде смотришь научпоп, а на самом деле — «Спокойной ночи, малыши». У Зворыкина невероятная судьба: он был белогвардеец, бегал от красных, работал на Колчака. При этом за первые сорок минут фильма  — два коротеньких синхрона с его американским ассистентом (который успевает сообщить, что у профессора был сильный русский акцент) и минутка из домашнего архива про то, как ученый упал в торт. Все остальное — рюшечки. Дорогущие, адски смонтированные киновставки с артистами. Какие-то сумасшедшие компьютерные эффекты с оживлением фотографий. Парфенов, телепортирующийся из Мурома в Нью-Йорк и обратно. Парфенов, меряющий шагами расстояние между корпусами университета: раз-два-три-четыре-пять-шесть — надеюсь, в телеверсии все 260 — или сколько их там — покажут. При этом материала, который все это должно расцвечивать, — нет. То есть вообще нет. Ну, зачитывается за кадром биографическая справка. Причем поскольку Парфенову, как обычно, нужны живые неочевидные акценты, он их высасывает из пальца. Папу Зворыкина звали Козьма. Вы наверняка думали, что Кузьма, ан нет — Козьма. Через «о». Так на Руси раньше людей звали. О как.

То есть понятно, что дело, видимо, в авторах. Первые исторические блоки «Намедни» Парфенову писали в числе прочих Денис Горелов и М.Ю.Соколов, сейчас — какие-то менее талантливые, образованные и добросовестные люди, видимо. Что поделаешь, бывает. Странно другое: сам Парфенов явно не замечает, что читает из википедии. Вот вообще, ни в одном глазу.

« — Говорят, вы ничего не смотрите дважды. Неужели никогда не пересматривали фильм, чтобы в него по-настоящему вникнуть?
— Не, чтоб вникнуть, нет. Пару раз пересматривала, чтоб уточнить реплику или порядок сцен. «Крестного отца-2», например: заметка лежала в корректуре, и я хотела проверить, не напутала ли с цитатами. И «Военные потери» — по той же причине. Еще я «Нэшвилл» смотрела дважды с перерывом в день, по ошибке. Но обычно одного раза вполне достаточно.
— А вот в этих трех фильмах со второго раза вы, может быть, заметили что-то важное, что от вас успользнуло в первый?
— Хотелось бы поскромничать и сказать: «Ой, столько всего». Давайте закроем тему».

Из книжки «Разговоры с Паулиной Кейл». Хм. Я всегда думал, что это миф — вроде кейловской цитаты про Никсона.

Ээээ, ну ок.

Томпсон пишет, что там, скорее всего, будут Стоун c «Уолл-стрит-2» (видимо, вне конкурса), «Дерево жизни» Малика и новый Вуди с замечательным названием.

Ну, в общем, мне не слишком понравился «Как я провел этим летом». Что ничуть не отменяет, разумеется, того, что во-первых, пресса у него не восторженная, как врут коллеги, но в целом вполне положительная, и во-вторых, что у фильма хорошие шансы на призы, в том числе и на главный, и все мы будем за Алексея болеть.

«Лето» через полтора месяца будет в прокате, так что сейчас, наверное, нет смысла вдаваться в детали. Мне в нем чего-то не хватило — драматургии, в первую очередь, Кэтрин Бигелоу какой-то.

Ну и такой момент: уважительный пересказ этого фильма, в принципе, должен звучать, как плохая фронтовая проза: «черты его мужественного небритого лица на мгновение заострились. Гулыбин втянул воздух и придвинулся к Пашке вплотную. «Малец», — еле слышно проговорил он обветренными губами, — «ты понимаешь, что ты наделал?..». Пашка испуганно молчал...» И т.д.

Ладно. Я с утра, так или иначе, покидаю эти широты, Уинтерботтома (последний реальный шанс взорвать конкурс) и награждение посмотрим как-то вместе. А пока посмотрим на эту парковку.

Возникает еще вот такой вопрос. Что лучше — поспать завтра до девяти и успеть написать рубрику в журнал «Афиша», или с утра пойти пересмотреть «Войди в пустоту» — говорят, Ноэ после Канн его как-то серьезно доделал. Пойду, пожалуй, на Ноэ. Во-первых, посмотрю его. А во-вторых, придут потом пользователи остроумные комментарии к рецензиям писать — а х...й, нет рецензий. И у них тогда от расстройства головы взорвутся.

В общем, «Войди в пустоту» Гаспара Ноэ — это не то что бы хорошее кино (есть масса здравых аргументов, почему оно плохое, мы их скоро прочтем в периодике), просто так не бывает, так не бывает, так не бывает.

Американские мальчик и девочка, брат и сестра живут в Токио; он мелкий дилер, она стриптизерша, оба немножко зациклены на е...ле, оба перманентно или бухие, или под чем-то, притом чисто внешне — абсолютные ангелы, уши на солнце просвечивают. В самом начале мальчика не то по ошибке, не то с умыслом убивает местная полиция, после чего его душа два часа нарезает круги над городом, пытается сдержать данное девочке обещание «я тебя никогда не покину», но ее все время (видимо, по каким-то правилам физики) засасывают источники света, и вообще она потихоньку на молекулы распадается. Есть некая предыстория, объясняющая убийство, которая, как в «Необратимости», вспоминается задом наперед, но это вторым планом, а на первом (кроме попыток выбраться из очередной лампочки) — собственно дефрагментация умирающего сознания: лезут какие-то детские воспоминания, неосуществленные фантазии, перемешиваются будущее и прошлое etc.

Все, за вычетом пары сцен, снято как пролог бигелоувских «Странных дней», т.е. субьективная камера, лицо героя — только в зеркале и в редких флешбэках. Пока герой еще живой, камера тоже как живая и все время моргает (в моргания смешно спрятаны монтажные cклейки), когда гибнет, все правила отбрасываются, кроме того что взгляд на все — строго сверху вниз. Закрывающие полчаса (на которых в зале уже начали строить баррикады) — невероятный по мощи эротический трип, такой финал «Космической одиссеи» (Ноэ ее упоминает все время), только на запредельном техническом уровне и про секс; показана кроме прочего сцена зачатия новой жизни, снятая с точки зрения самой жизни.

Причем хвалить фильм за радикализм (а тут правда взято несколько новых планок: моду на несимулированный секс в арт-кино, например, можно сворачивать, то, как здесь сделано, уже ничем не перебьешь) — это как-то мелко. Он в отличие от «Необратимости» совершенно неструктурированный (точнее, структра такая сложная, что ее, считай, нет), плюс есть пара  раздражающих попыток дать на словах культурно-исторический контекс — какой-то необязательный, натужный разговор про тибетскую «Книгу мертвых» есть, еще что-то. Но ключевой прием Ноэ — когда он базовые понятия определяет через их противоположности: любовь — через смерть, счастье — через какой-то тотальный п...дец, тут даже мощней, чем в «Необратимости», работает.

Поскольку билет домой купить не удалось, попробую завтра второй раз сходить вместо Койшет, проверим себя и картину на прочность.