Пока болел, два раза подряд пересмотрел «Противостояние» Арановича — все-таки это самое грандиозное, что в детстве по телевизору показывали. Ни «Штирлиц», ни «Место встречи» рядом не стояли, при всей любви.

Да что «Штирлиц», это вообще, наверное, одна из самых радикальных телевизионных историй ever — вровень с «Твин-Пиксом», фассбиндеровскими игрищами и каким-нибудь «D-dag» (который, впрочем, невозможно смотреть — в отличие от «Противостояния»). То есть, на минутку — милицейский сериал по Юлиану Семенову про поиск фашистского оборотня, который при этом снят на стыке пресловутой ленинградской школы (про переклички с Германом лучше не начинать — это история на 150 страниц в журнал «Сеанс»), «новой волны», «Догмы» (которую только через десять лет придумают), «новой драмы», которую придумают через двадцать. Ручная камера, главные герои все время держатся к ней спиной, лица то в тени, то их загораживает что-то. Второстепенные персонажи — наоборот, то и дело начинают докладывать по бумажке непосредственно зрителю. Плюс фашистская хроника и современные документальные съемки, которые все время пытаются игровую часть сожрать.

Там еще поразительно с помощью одних только ракурсов смысл произносимого текста меняется на противоположный. По сценарию это все, ну, такой нормальный Юлиан Семенов, либеральная чекистская беллетристика; Басилашвили еще периодически критикует советскую реальность в жанре «вернемся к ленинским принципам»: типа он против уравниловки, за хозрасчет там, за свободу слова даже немножко (душераздирающая история с журналисткой Кирой Королёвой). А когда смотришь, первое, что замечаешь, — как невероятно страшно показан СССР — какой там Балабанов, какой Лозница, какая английская глубинка в «Рэд Райдингах». Все эти бесконечные хозблоки, казенные коридоры, снег серый везде, люди, которые бесконечно в помещении сидят в меховых шапках. В середине начинаются Абхазия и Краснодарский край — там вроде потеплей, но тоже очень страшно. Сонная лощина такая, туман, море серое, небо серое. Люди — и милиционеры, и подозреваемые, и все — или отчаявшиеся, или ушибленные, или напуганные, или в каком-то беспамятстве. То есть у Арановича получается, что СССР и Третий рейх — это просто разные круги ада, через которые пробирается плохой человек. А Басилашвили — не столько милиционер, сколько ангел-дознаватель, который его методично тащит на свет из старой фотографии. Соответственно, в финале — гениальные где-то 10 минут черно-белого рапида — Кротов рвется к райским вратам (которые только выглядят как трап самолета, который он хочет угнать за границу), — но его, понятно, черти прихватывают и волокут на Лубянку.

Кстати, вопрос, который меня еще в детстве мучил. Куда Кротов дел головы? Головы же так и не нашли. Не съел же он их, в самом деле.

И к разговору про Балабанова:

Лучший double feature за последнее время: «Марафонец» и «Мальчики из Бразилии». В одном, как известно, Лоуренс Оливье играет более-менее доктора Менгеле, а во втором, снятом через пару лет — более-менее Симона Визенталя, который ловит доктора Менгеле. (Через год он сыграл Ван Хелсинга — надо было, тогда уж, еще и Дракулу).

«Марафонец» всякий раз производит ошеломляющее впечатление своей несуразностью. Прекрасный пример того, что даже жанровое кино — абсолютно мимо учебников, мимо логики. Что тут есть: актеры, великий оператор Холл, три-четыре незабываемых сцены («Is it safe?», ага), ну и музыка ничего. А так — полный бред же. Половина фильма doesn’t make any sense, концы с концами не сходятся, мотивировки смехотворны, поступки необъяснимы. Немка, которую на всякий случай подкладывают под какого-то брата? Старый нацист, который идет в еврейский квартал, чтобы справиться о ценах на бриллианты? И т.д. и т.п. При этом — любимое кино, золотая классика, все такое. Еще только сейчас понял, что персонаж Роя Шайдера — гей.

«Мальчиков из Бразилии» я, мистическим образом, посмотрел впервые — и это вообще какое-то счастье. Начал глупо хихикать уже на титрах («Грегори Пек, Лоуренс Оливье и Джеймс Мэйсон в фильме «Мальчики из Бразилии»). Голубоглазые мальчики с челкой! Бруно Ганц! Заткнись, уродливая сука! Action, cut, print! Еще интересно, конечно, представить доктора Менгеле — предположительно, к тому моменту еще живого — который сидит в каком-нибудь парагвайском кинотеатре и смотрит, как его играет Грегори Пек.

Посмотрел диковинный польский фильм «Реверс», дебют такого Бориса Ланкоша, прошлогодний лауреат всех польских фестивалей и национальный кандидат на «Оскара». Довольно выдающийся по качеству тоталитарный нуар: 1952 год, ч/б, героиня — похожая на Уму Турман фрустрированная редакторша отдела поэзии в варшавском издательстве «Новина», живет с мамой Кристиной Яндой и бабушкой и грустит без любви, вокруг тем временем аресты, цензура, госбезопасность и подозрительный брутальный ухажер в богартовском макинтоше. Снято явно с оглядкой на наше любимое кино «Дзифт», но стилизация сильно тоньше: если Гырдев нуаровским каноном гвозди заколачивал, Ланкош с ним вальсирует в обнимку — очень остроумно, трогательно и красиво.

Другое дело, что фильм одновременно задуман и как выпуклая метафора отношений польской интеллигенции с советским режимом — причем выпуклая настолько, что в какой-то момент немножко глаза на лоб лезут. Например, там есть золотой доллар со словом «либерти» на реверсе (отсюда название), который героиня, чтоб его не конфисковали, каждый день глотает, потом достает из унитаза, моет аккуратно щеточкой и глотает опять. В финале авторы трогательно ставят по свечке (буквально) героям Сопротивления и проклятому советскому прошлому и передают привет американской киноакадемии, плюс включается цвет — и вот тут интересная вещь происходит. Пока экран черно-белый, многие спорные вещи, на нем происходящие, воспринимаются как постмодернизм. Вот этот доллар в заднице, как символ потаенной свободы польского духа, — это же иронически наверняка, да? А в цвете как-то вдруг сразу понимаешь — нет, кажется, парни это всерьез, увы.

Румыны, у которых, как известно, не бывает плохих фильмов, в этом году в облегченном составе — я пропустил, увы, «Police, adjective», который все очень хвалят, зато посмотрел сейчас пресловутые «Сказки золотого века», спродюсированные позапрошлогодним каннским лауреатом Кристианом Мунджу — уже запутался, «4 месяца, 3 недели, 2 дня» изначально выросли из этого проекта, или он из них вырос, участники путаются в показаниях.

Это пять анекдотов про эпоху Чаушеску — в основном на съестную тематику, есть, правда, и про любовь — все по сценарию Мунджу, снятые разными молодыми (но не настолько, чтоб не застать социализм) румынами. Эпизоды показывают в хаотическом порядке, плюс есть шестой, секретный, который специально вклеят только для одного из показов — они сами объясняют, что это такой концептуальный способ дать западному зрителю ощутить, что такое дефицит (хм, ну о'кей). Из концептуальных же, видимо, соображений, главки не подписаны, в титрах режиссеры идут общим списком. Я, впрочем, почти уверен, что угадал, какой снимал сам Мунджу — кажется, про Бонни и Клайда, которые воруют бутылки: там очень выпукло дана его любимая идея про то, что бывают люди, а бывают кулечки — правда, там, в отличие от «4 месяцев…», кулечек скорее проигрывает, а человек скорее торжествует.

С поправкой на то, что альманахи — в принципе мировое зло, довольно симпатично все. Истории (как, впрочем, и положено анекдотам) очень простые и популистские, но из пяти глав — три прям удачных. Приз зрительских симпатий, конечно, у той, где семья трусливого милиционера в однокомнатной квартире пытается убить свинью так, чтоб соседи не услышали — я, впрочем, слишком сочувствовал героине, чтоб смеяться.

К любимому разговору про «насколько эти чертовы румыны лучше нас» — вот у нас, когда начинают обличать прошлое, обязательно лезут к Сталину, с которым все более-менее понятно, да и фактура обсосана до костей давно — а вот 80-е, которые ближе, любопытней по части смыслов и уж точно смешнее — никто, кроме Балабанова, снимать не пытается даже.