Посмотрел корбайновского «Американца» с Клуни (у нас на следующей неделе выходит), оказалось, не Джармуш для бедных, а в сто раз смешней — Джармуш для богатых. Клуни, красивый, как черт, и очень печальный, притворяется, что снимает для путеводителя итальянские пейзажи, а на самом деле он гениальный оружейник и собирает специальный автомат для голландской суперкиллерши. Очень неторопливо: стукнет раз молотком, потом идет на базар сыр покупать или пить американо под одноименную песню. Потом в бордель, где работает дочка Микеле Плачидо и Симонетты Стефанелли. Потом, понятно, к священнику — о душе поговорить. Последовательность я, может, путаю, но там почти месяц все тянется, так что она меняться может. Попутно его хочет убить какой-то швед, но тоже неторопливо, в основном сидит в машине на углу. По сюжету герой от итальянских красот постепенно размякает, и у него начинается если не нравственное перерождение, то такая тоска по нормальной жизни — но это, если честно, не очень заметно, зато выглядят все — как будто снимаются для итальянского «Вога» (кроме проститутки, которая из календаря «Пирелли», и святого отца, который из драмы про педофилов). Киллерша ходит в кашемировой водолазке и то с клатчем, то с элитной корзинкой для пикников,  В какой-то момент они едут автомат опробовать — и она такая:  «А я свою мишень привезла», и достает такой чеканный декоративный подсолнух из меди.

Понятно, что Клуни сам по себе  — главная женская фантазия в мире, но Корбайн из него совсем уж Меган Фокс делает. Половину фильма показывают, какие у него красивые пальцы,  другую — какая красивая спина; есть довольно длинная постельная сцена, судя по ракурсам, тоже в основном на женскую аудиторию рассчитанная. Учитывая первую профессию постановщика, шутки про двухчасовое слайд-шоу надо, видимо, разным остроумным коллегам оставить, но правда ведь. Ставишь на паузу в любой практически момент: Клуни в пиджаке, длинный фокус, лица выразительные, красота. Нажимаешь «плей» — господи, какая лажа. Жаль, Корбайн к Московскому фестивалю с ним не успел, там, если я не путаю, до сих пор русский «Вог» наиболее возмутительным фильмам вручает приз «За стилевое решение» — вот «Американец» как раз оно и есть.

Триер Триером, в вот это — мягко говоря, трейлер новой картины Зака Снайдера «Тяжело девушке одной», про битву блондинки с собственным подсознанием. Матерь, как принято говорить в таких случаях, божья. Когда Зака отовсюду выгонят, я буду ему сам денег на фильмы собирать, в переходе. На медленной перемотке еще можно разглядеть Дона Дрейпера ввиде лечащего врача:

Появился трейлер к «Let Me in» — американскому ремейку «Впусти меня», который делает режиссер «Монстро» Ривз, с мальчиком из «Дороги» и девочкой из «Кик-Эсса». По-моему, замечательно: кажется, переснято чуть ли не покадрово, но без этой патологической «Икеи». Вот увидите, так только лучше будет. Жалко, правда, Моррисси из названия пропал.

Чтоб немножко отойти от Годара (нет, правда, а можно эту злобную тварь отправить туда, где он в «Имени Кармен» сидел?) посмотрел на кинорынке «Чебурашку» японского производства. Кто не слышал, это совершенно фантасмагорическая история, которая тянется уже года три: люди купили права, привлекли аниматора Алдашина и как-то маниакально воспроизвели на компьютере союзмультфильмовскую эстетику. В Японии выходит в декабре, пока есть три серии. Первая — покадровая трехмерная реплика качановского «Крокодила Гены» (с душераздирающими титрами: японские фамилии по-русски теми самими шрифтами, в начале на русском же дисклеймер: «Мы очень старались, чтоб было похоже»). Две других — про то, как Чебурашка с Геной учат девочку Машу быть воздушной гимнасткой. Причем они правда стараются делать аутентичный советский мультфильм, но собственные интонации иногда прорываются, к счастью: во второй серии есть, скажем, абсолютно китановский эпизод, когда Чебурашка устраивается в цирк и на прослушивании жонглирует одним яблоком — просто стоит и так трагически его подбрасывает вверх. Беда только с голосами: японцам было важно, чтоб говорили по-русски, Чебурашка сделан отлично (сперва даже кажется, что они покойную Румянову на компьютере синтезировали), а вот остальные — ну такие типовые смешариковские голоса. Особенно с крокодилом грустно; Ливанов, понятно, сейчас весь в хоругвях и коловратах, но неужели отказался бы.

У Цзя Чжанкэ в фильме про Шанхай с чудесным названием «Хотел бы я знать» есть кусок про телевизионщика, которого приставили к Антониони, когда тот приехал снимать «Китай». Человек в какой-то момент справедливо заподозрил, что буржуазный режиссер специально снимает неприглядные стороны китайской жизни, Антониони сделал большие глаза: «Что вы, это не неприглядные, в самые замечательные стороны». Когда фильм вышел, телевизионщика арестовали и провезли по тем местам, где они снимали, — и везде собиралась толпа, которая кричала, что он предатель и наймит. Он теперь об этом поразительно беззлобно рассказывает — нет обиды ни на Антониони, ни за то, что арестовали. Это, говорит, в очередной раз показывает нам, какие у европейцев и у нас, китайцев, разные представления о хорошем.

Цзя вообще чистый космос, при том что три четверти времени показывают говорящие головы. Вроде просто сделано: он почти как Парфенов какой-нибудь — концентрируется на всяких второстепенных частностях. Какая-то ткачиха, которая ходила в оперу с Мао, сын гоминьданского офицера, чей папа понял, что Шанхай пал, когда у дверей генерала, жившего напротив, вдруг не оказалось часового. Сидят люди и говорят на камеру. Про маму с папой, про кражу дивана. Иногда он их в какое-нибудь подходящее пространство поставит, ткачиху на разрушенную фабрику отвезет, иногда кусок из исторического фильма вклеит, иногда сам подснимет — девушка под дождем, полицейский под дождем, еще кто-нибудь под дождем. Но к концу сидишь чуть не плача, прям очень здорово.

И Цзя, кстати, тоже участвует — вместе с Китано и Им Сон-Су — в неофициальном конкурсе «Покажи Годара». У него так: в середине тайваньский режиссер (может быть, важный какой-то, не запомнил имя) рассказывает, как его ребенком эвакуировали из Сайгона, говорит долго, повторяется — и тут звонит телефон, притом полное ощущение, что в зале. Режиссер дергается, наклоняется над первыми рядами (а башка во весь экран) и такой: «Э-э-э, а у кого телефон?»

Новый Китано совершенно грандиозно начинается: камера плывет мимо охраняющих важную сходку бандитов — одно тупое лицо в пол-экрана, второе, третье, где-то пятым оказывается собственно Китано — камера на нем демонстративно не задерживается, а едет себе дальше. Сперва тебя выносит просто от того, как это сделано, а потом еще понимаешь: Китано по сюжету — нижнее звено в сложной иерархической разборке, дико крутой, но чисто исполнитель, стреляет куда скажут — и все это без единого слова, вот этим движением камеры за минуту рассказано.

Как и обещали, «Беспредел» — это такое демонстративное возвращение к истокам, причем даже к более ранним, чем все ждали. Не к «Фейерверку» с «Сонатиной», а дальше — к «Жестокому полицейскому», и еще дальше — к тому, в чем Китано сам опоздал сняться, к реалистической гангстерской  волне 70-х — «Погосту чести», «Бандитам и полицейским» Фукасаку и проч. У того Китано, которого все здесь любят, гангстеры всегда были немножко поэтической фигурой речи. Тут же — суровая проза, честный бандитский эпик на два часа (смотрятся при этом как три), полсотни героев, гора трупов (собственно, все полсотни в них постепенно превращаются).

Есть моменты прям заоблачной крутизны, когда Китано круче Иствуда, круче Шварца, круче всех. Скажем, он в ванной только что помыл руки, и тут враги взрывают дом гранатой. Все рушится к чертям, падает потолок, в гостиной всех убило, а у него в момент взрыва не то что выражение лица не меняется, он даже начатое секундой раньше движение доводит до конца.  

Жестокость возведена в какой-то отдельный формалистский аттракцион — есть пара экспромтов (например с бормашиной), после которых актуальные корейские авторы детишками кажутся. Самый дикий момент — убийство главного подлеца — занимает секунды две, и потом Китано сквозь пороховой дым еще полсекунды смотрит на зрителя: тут Годар должен был приехать, показал бы ему кто-нибудь, как придуманные им фокусы сорок лет спустя работают, — может быть, он перестанет кричать про смерть кинематографа.

Во всем этом есть, конечно, серьезный изъян — Китано все-таки примитивист, в нем прошита эта выпестованная наивность формы, как у финских кинематографистов или у режиссера Хлебникова. В поэтических зарисовках это прекрасно, но когда он теми же кривоватыми печатными буквами, слюня карандашик, пытается написать «Крестного отца» (ну или скорее скорсезевских «Славных парней») —  возникает ощущение, что человек немножко не в своей лиге играть начал. То есть, как ни печально, немножко синдром «Утомленных солнцем-2»: мастер миниатюр решает зафигачить «Последний день Помпеи», а получаются в итоге те же чарджунские дыни, только во всю стену. Хотя у Китано, слава богу, нет ощущения тупика и конца пути, он так много про творческий кризис снимал в последние годы, что, кажется, эту историю в сублимированном виде полность пережил и изжил, и она с ним в реальности теперь никогда уже не случится.

Отдельная радость — он там местами такого Алексей Октябриновича Балабанова дает, на него по идее сейчас весь этот мультикультурный фанклуб, который рукоплескал дурацкому «Затойчи», должен с кулаками наброситься. Там они, например, долго предлагают выпить, закусить (и поговорить) человеку, у которого все ниже глаз наглухо заклеено пластырем (после случая с зубоврачебной машинкой, собственно). Еще (вот это уже чистый Балабанов) есть комический негр, посол какой-то людоедской республики, которого герои страшно чморят. Бросают, например, ночью на окраине, и когда тот жалуется, что пешком в темноте идти страшно, самый интеллигентный якудза ему говорит на идеальном английском: не ссы, ты же черный, тебя ночью не видно. Представляю себе, что с американской критикой будет сегодня твориться.

Немецкий плакат вот этого фильма, случайно наткнулся. Даже поискал из вредности, кто такой Джон Фоули, NYT, но такого человека нет, конечно.

Чтоб как-то вырваться из мира мягких пяточек, пересматривал вчера еще один шпионский фильм с Майклом Кейном — «Четвертый протокол» замечательного англичанина Маккензи по книжке Фредерика Форсайта. Кейн — вдовец-контрразведчик, в одиночку воспитывает сына и вот-вот вылетит с работы в связи со сменой руководства. Молодой Пирс Броснан — эротический майор КГБ Петровский, который должен взорвать натовскую базу в Бэйуотерс и поссорить Лондон с Америкой. В книжке еще была линия про инфильтрацию советских спецслужб в лейбористское движение и придуманный Кимом Филби проект по установлению в Англии социализма — это, увы, сократили (хотя Филби в начале появляется). Зато мощно развернута тема того, как советского суперагента прессуют реалии западной жизни — на него западают местные геи, которых он в ответ убивает ножом (интересно, что дебютная роль Броснана в гениальной «Долгой страстной пятнице» того же Маккензи примерно к этому же сводилась), его домогается скучающая соседка, жена американского летчика, в окне напротив конспиративной квартиры какие-то толстые англичане утраивают групповуху — а Броснану все это нельзя, и он нерастраченную энергию вынужден направлять на злодейства. Кульминационная сцена сборки атомной бомбы на чердаке вообще снята в виде прелюдии: Броснан и засланная специалистка Ирина Васильевная (Джоанна Кэссиди) выпивают по бокалу красного, эротически потея, вставляют плутониевые стержни в урановые шары (или наоборот), после чего валятся на постель:

А тут Броснан в ожидании сигнала из Москвы слушает по иновещанию программу про джаз с участием Дмитрия Ухова:

Вообще, поскольку всю эту шпионскую дребедень про бомбу смотреть всерьез невозможно, фильм получается по большому счету про схватку русской оголтелости с английской иронией, ну и, понятно, победу второго над первым. Броснан весь фильм дико серьезный, Кейн же, которого постоянно подставляют собственные начальники, при этом совершенно не расстраивается, ухмыляется в воротник и из себя выходит один-единственный раз — когда встречает в метро британских патриотов, обижающих негритянку. Вот, очень показательно, самое первое его появление в кадре:

А вот один из лучших моментов фильма, Кейн зачитывает сыну смешные славянские фамили на букву «д» из списка потенциальных вражеских агентов:

И так далее:

Насчет «Битвы титанов» не могу согласиться со Станиславом вот в чем: то, что он упорно называет крабиками, — на самом деле, конечно, скорпионы (нет, понятно, Петербург — северная столица, там ни тех ни других нет, но поверьте на слово москвичу: крабы — это вообще другое). В остальном же — радость, радость неземная, райский дух, слетевший к нам.

Причем там правда история покруче, чем с «Обитаемым островом», — они сняли один фильм, а потом из него попытались нарезать вообще другой, потом тот другой хреново перевели в 3D (я честно выдержал 15 минут в этих очках и сбежал в соседний зал, где он плоский шел). Но почему-то все равно очень верится, что тот заряд святого идиотизма, который фильм в себе несет, он хотя бы отчасти умышленный. Вот, например, тот факт, что Джемма Артертон по фильму Ио (т.е. потенцильная корова) — они ее могли хоть Ариадной, хоть Анжелиной назвать, но нет ведь — именно Ио, телочка. И что Файнс Мамонова играет — тоже мило.

Ну и главное: еще по несчастному «Терминатору-4» было понятно, что Уортингтон — вещь. Молоток. Такого человека страшно в нулевые не хватало, он же как рельса, цельного литья, только еще круто улыбаться умеет. Главное, чтоб парень сейчас не начал из себя актера строить — драматические роли там, маленькие фильмы с большим сердцем, самоирония. Пусть дальше месит, у него прям лучше всех получается.