В документальном фильме «Сердца тьмы» наткнулся вдруг на момент, который раньше ухитрялся не замечать. Четырехлетняя Софья Фрэнсисовна Коппола на съемках «Апокалипсиса сегодня», обратите внимание, что она нарисовала:

Тут как-то случайно за последнюю неделю получилось пересмотреть почти всего софьиного папу — остались «Каменные сады», на которых я все время засыпаю, и «Аутсайдеры», смотреть которых побаиваюсь. В очередной раз поразился тому, какая все-таки грандиозная София в третьем «Крестном отце». Это, понятно, не очень великий фильм (Коппола в комментариях его довольно здраво сам развинчивает, а когда Майкл Корлеоне начинает причитать про «вот суки, втянули меня обратно», мрачно говорит что-то вроде: «Вот и я так про всю эту затею с третьей серией думаю»). Но София — с этими ее мажорскими ужимками, французским маникюром, с этим голосом девочки, которой всегда покупали все, что она попросит, с этим носом своим, с этой гигантской попой, наконец, — это с ума сойти что такое. Такое чувство, что у нее нулевая сопротивляемость камере, ее будто каждый план насквозь просвечивает, как будто она голая все время, — на фоне той высокопрофессиональной клоунады, которую все остальные там устраивают, особенно заметно.

Известная история, что, когда фильм вышел, жизнь в очередной для Копполы раз по полной сымитировала искусство, и за все понты папы Корлеоне общественность отыгралась именно на Софии: «Золотая малина», адские истории про зрителей, хлопавших, когда ее убивали (кроме идеалиста Эберта, никто за девушку так и не вступился — да и тот, кажется, скорей из жалости). До сих пор при удобном случае все начинают бубнить: плохая роль, мискастинг, чуть фильм не испортила. За такие припадки коллективной слепоты и начинаешь по-настоящему ненавидеть критику как культурную институцию.

Продолжаем гадать на фильмографии Майкла Кейна, сегодня ночью выпал «Стукач» (Станислав его недавно упоминал в связи c «Гарри Брауном») — немножко лубочная, но все равно хорошая шпионская мелодрама, такая немного во французском стиле, даже сцена убийства грузовиком — почти кадр в кадр как в «Не будите спящего полицейского» с Делоном (который, кстати, вышел годом позже).

Кейн — бывший контрразведчик, торгующий офисной техникой, у которого в результате шпионской разводки с участием КГБ, ЦРУ и Ми-6 гибнет сын — прекраснодушный и нелепый переводчик с русского. Фильм вышел одновременно со скандалом вокруг воспоминаний бывшего замдиректора английской разведки, который, уйдя в отставку, свалил в Тасманию и оттуда написал про то, что его директор работал на КГБ. В основе — некий роман, судя по фильму, изрядно содранный с «Человеческого фактора» Грина — там и интрига похожа (только перевернута вверх ногами) и куча деталей позаимствована вроде того, как перебежчика гримируют для перехода границы (и Гилгуд есть, который играл в премингеровской экранизации «Фактора»). Впрочем, если «Фактор», скажем так, про прекраснодушие предательства, тут попроще — про хороший патриотизм против плохого. Кейн — такой суперправильный консерватор, человек старой закалки, ему поначалу даже противно объединяться с либеральным журналистом, параллельно копающим всю это историю, — он с ним поневоле обменивается информацией, но периодически не выдерживает и начинает душить шарфом:

Снято ужасно выразительно, со всякими смешными отсылками к русской культуре — томик Пушкина, иногда за кадром что-то вроде Таривердиева начинает играть, про смерть сына Кейна вообще сообщает Азазелло:

При этом у Кейна, за исключением одной сцены в финале, вообще не меняется выражение лица. Ему иногда смачивают чем-то глаза, чтоб показать, что он горюет, но вообще — одна и таже ироничная, спокойная физиономия, минимум телодвижений, а все эмоции — от раздражения из-за того, что сын хочет жениться на взрослой тетеньке с ребенком, до «я тебя сейчас убью» — не во взгляде даже, а где-то за взглядом.

Еще в самый драматический момент, когда Кейн с фронтовым товарищем (а теперь редкой гнидой), страшно накидавшись, вспоминают былое, тот ему неожиданно говорит: «Эх, помню, ты лучше всех изображал Кармен Миранду». Жаль, что они это как-то не визуализировали — тогда бы вообще великий фильм мог получиться.

У нас в кино вот-вот пойдет довольно бессмысленный ремейк «Безумцев» Ромеро, а меж тем сразу-на-DVD вчера вышло «Выживание мертвых». Не грандиозный, как бывало, но очень славный фильм. Действие происходит на острове, заполненном крайне вялыми зомби. Самое поразительное, что главную роль, упрямого старика с пушкой в рукаве, играет Уиндом Эрл — я примерно так и представлял его биографию после Черного Вигвама. За Уиндома — одичавшие солдаты и проходивший мимо хипстер (который, на круг, оказывается самым симпатичным), а против — такой местечковый диктатор, полковник Курц от сохи. Во второй половине кино заметно выдыхается, но класс не пропьешь, конечно. Для любителей — масса каких-то маленьких подвижек в иконографии зомби: например, есть красивая мертвая девушка на лошади, почти романтический персонаж. Ну, пока она не начинает эту лошадь жевать.

Сегодня выходят соловьевские «Одноклассники». Они, конечно, выиграли бы, если б там поменьше пели, и финальный кусок про Индию снят настолько лучше всего остального, что кино слегка перекашивает — но в данном случае предъявлять какие-то претензии насчет формы совсем не хочется, как не хочется и предметных споров с теми, кому фильм покажется ерундой. По-моему, Соловьев какие-то настолько точные вещи говорит, что совершенно уже не важно, что у него со слухом, ритмом и прочим. Вот для разнообразия Масловой тоже понравилось, кажется.

Бонус: интервью с Соловьевым из последней «Афиши».

А вот как выглядит продолжение фильма «Трон», снятое дяденькой, раньше рисовавшим трейлеры к компьютерным играм:

Оригинал 1982 года — такая диснеевская протоматрица с молодым Бриджесом, один из первых фильмов с компьютерной графикой, гики на него задним числом сейчас молятся, хотя он и дурацкий довольно. С другой стороны, сейчас любое кино 80-х можно подновить на компьютере — и все умрут от счастья, смотрите:

Дальше по идее должны «Газонокосильщика» переснять.

К вопросу о кино про 80-е — посмотрел «Adventureland», который избежал нашего проката и превращения в «Луна-парк» (это в лучшем случае, а в реальности был бы какой-нибудь «20-летний девственник»). Чудесный довольно фильм, чего уж там. Джесси Айзенберг (который из «Кальмара и кита») — такой улучшенный вариант Майкла Чиры. Кристен Стюарт, когда старается — дивная, дивная, дивная. Главную секс-бомбу играет наша петербургская телочка. Там даже Райан Рейнольдс, прости господи, хороший. Лента как комедия рекламировалась — в общем, безосновательно, это такая coming-of-age история, не то чтобы дико смешная. И вот, знаете, мы любим про отупение поговорить, но если сравнивать с подобными фильмами Линклейтера, Хьюза, Кроу и пр., то Моттола (он «Superbad» снял перед этим) — ну, в общем, поумнее будет, и повзрослее, и пожестче. Т.е. абсолютно те же ситуации — ну понятно — но фокус четче, и нет вот этой манеры чуть что «Simply Red» врубать. Тут Лу Рид, по крайней мере. И не знаю, были у нас 80-е или не было, но это на какой-нибудь «Курьер» здорово похоже. Ну, словом, не одним Бретом Истоном.

Колесников-кинокритик. Не, ну мы все любили журналиста Колесникова, пока он окончательно не стал придворным э, гм, автором, но вот что это такое. Во-первых, он обзывает австралиек африканками. Во-вторых, он считает «Баттона» самым великим фильмом из всего. И, наконец, он позволяет детям кричать в кинотеатре. Безобразие.

Как основатель фан-клуба великой женщины Элейн Мэй, в котором мы пока состоим вдвоем с великим юзером hagalaz, нашел и посмотрел наконец последний из четырех снятых Элейн фильмов — а именно «The Heartbreak Kid» (1972). Окончательно убедился, что Мэй — это, практически, Кассаветес в юбке.

Многие, вероятно, видели пару лет назад ремейк братьев Фаррелли, который шел у нас как «Девушка моих кошмаров» (при том, что «хартбрейк кид» — это один персонаж, а «девушка кошмаров», если даже признать там ее наличие — другой). Фильм, кстати, неплохой в своем роде, хотя и спорный — например, ставя сейчас ссылку, обнаружил, что у главного редактора «Афиши-Москва» Ильи Красильщика после него развилась фобия на интересную, как ни посмотри, барышню Акерман. Ну неважно. В общем, в ремейке примерно сохранен главный герой, продавец спорттоваров (у Фаррелли Бен Стиллер, в оригинале — Чарльз Гродин), а вот девушки поменялись местами.

Фабула, напомню, такая: олух женится, едет к солнцу на медовый месяц, быстро понимает, что жена — дура и зануда, и к тому же мерзко жрет, и влюбляется в хорошую девушку.

Так вот, у Фаррелли жена — арийская блонда (несчастная Акерман), а разлучница — умненькая брюнетка. У Мэй же супруга — классическое чудовище из антисемитских анекдотов (ее играет дочка самой Мэй, и ей по сценарию 22, в жизни столько же, но выглядит она лет на сорок), а объект желания — наоборот, платиновая Сибил Шеперд.

Не знаю, чем вызвана подобная рокировка — можно сказать, что Фаррелли хотели соригинальничать, но тут такая война стереотипов (блондинки дуры, не женись на еврейках и т.д.), что концов не найдешь. Так или иначе, у Мэй-то все предельно замотивировано, Шеперд — из семьи богатых миннесотских WASP, так что особо без вариантов.

Важно вот что. Гродин (в отличие от Стиллера) — законченный, отвратительный му.ила. Т.е. реально — хуже Гитлера, хуже Гарри Лайма, хуже Нормана Бейтса. Я вообще не припомню, чтобы настолько отталкивающий, раздражающий персонаж был главным героем романтической, как бы, комедии. И я по ходу все гадал, борясь с желанием выключить фильм — это специально так, или стандарты прекрасного настолько изменились.

А сценарий — Нила Саймона (он кстати жив, оказывается, во дела). Ну и там обычный такой нилсаймоновский базар-вокзал, и, в принципе, обычный нилсаймоновский герой, нью-йоркский everyman с хорошо подвешенным языком — что-то среднее между Дастином Хоффманом, Джеком Леммоном и Ричардом Дрейфусом. Но противный, еще раз — ну сил никаких нет.

А по сюжету Гродин бросает примерно в середине свою несчастную жену, и едет в Миннесоту добиваться прекрасной Шеперд. А у той властный папа, который его люто ненавидит (Фаррелли, если я правильно помню, заменили его на кузена-имбецила). И по всем правилам жанра мужчина должен переубедить папашу и завоевать красавицу.

Примерно так, в результате, и происходит, вот мощнейшая сцена («I eat determination for breakfast»):

После чего, понятно, сцена свадьбы (а фильм со свадьбы и начинается). И самая финальная, уже как бы необязательная — вечеринка после церемонии. В 99 комедиях из ста в этот момент шутится какая-нибудь последняя шутка, чтобы не уходить на титры прямо с алтаря.

А у Мэй (мне почему-то кажется, что Саймон тут ни при чем) этот эпилог — вообще самое важное, что есть в фильме. Гродин ходит от гостя к гостю и говорит им один и тот же вежливый набор отрепетированных фраз (что-то про «прильнуть к земле»), и те — банкиры, промышленники и т.п. — светски ему отвечают. А папаша внимательно смотрит вполглаза, и довольно кивает. Невеста при этом практически в кадре не появляется. Наконец, мы видим, как жених в десятый раз ведет одну и ту же беседу — но уже с парой каких-то хорошеньких детишек, которые потом извиняются и уходят. И он остается на диване совершенно один, с остекленевшим взглядом. Камера держит его еще секунд тридцать, потом — титры.

По-моему, невероятно круто. Я искал этот фильм всю жизнь — романтическую комедию, которая была бы честной со зрителем. Чтобы герой был настоящим му.озвоном, героини —реальными дурами, и все кончилось плохо. И ведь, по большому счету, от всего массива ромкомов этот отделяет всего-то тридцать секунд тишины.

В результате уговоров, попыток подкупа и изнурительной игры в «камень-ножницы-бумага» мне досталось обозревать «Съемки в Палермо», последнего Вендерса. Мы в прошлых Каннах с него свалили, переглянувшись, минут за сорок до конца. Оказалось, естественно, что пропустили самое интересное.

Там ведь что, в фильме — такие экзистенциальные метания фотографа на пороге старения, всякие бергмановские часы в сновидениях, призраки матери и Лу Рида, плюс Смерть, которую представляет Деннис Хоппер в балахоне. В общем, кажется, такой дизайнерский гибрид «Полетов во сне и наяву», «Седьмой печати», «Орфея» и т.д., ну понятно.

И вот, в финале фотограф встречается наконец со Смертью, и ждешь неизбежного бла-бла про судьбу и прочее. И тут Смерть ему говорит: слушай, ну что ты на цифру-то все время снимаешь, а, скотина? Пленка, только пленка! Нормальный свет, глубина! А цифра твоя что? Нажал, подкорректировал, тьфу...

И оказывается, что фотограф провинился перед высшими силами тем, что у него в начале такая модная цифровая камера, которая вокруг своей оси вертится. А в конце он начинает снимать на какую-то винтажную лейку-шлейку (я не разбираюсь), и все становится хорошо.

Ох, мама.

И снова, снова я думаю, как же так вышло. Рома во время переговоров сообщил (он этого не скрывает, скорее наоборот — так что не выдаю тайну), что классического Вендерса не видел, только закатного, но вот специально посмотрел «Американского друга» — и, типа, это тоже полное дерьмо.

Я, со своей стороны, по-прежнему считаю, что «Друг», «Париж, Техас», «Алиса в городах» — очень хорошие фильмы, а, например, «Ложное движение» и «Положение вещей» — просто одни из самых важных. (Ну и «Небо» — но это отдельная история).

Что изменилось — не в фильмах, понятно, а в нашем восприятии — что не дает нынешнему московскому варвару принимать всерьез то, что нашим родителям казалось безусловным? Ну т.е. понятно, что время ушло, и все это европейкое переосмысление жанров уже как бы не актуально, и тот романтизм не канает (ну представьте финал «Положения» в сегодняшнем фильме. Собственно, как раз такие «Съемки в Палермо» и получатся). Но все равно, этого мало.

И, в общем, единственное, что приходит в голову — что Вендерс, действительно, сам сглупил, когда подарил эту пресловутую пленку на 40 минут Джармушу. Джармуш схватил его грамматику, но при этом, будучи человеком более умным и более чутким, отшлифовал ее, и в итоге адаптировал на более широкий вкус. И с тех пор как бы все хорошее, что было в Вендерсе, мы, даже постфактум, считаем джармушевским, а все плохое осталось самому бедному Виму. Что нечестно, конечно. Но учит нас не делиться.

«Тетро», как ни прискорбно, — идеальный кандидат для издательства «Мануций» из известного романа: дорогущая бумага ручной работы, шрифт на заказ, виньетки дьявольской красоты, тираж 30 экземпляров за счет автора, чтоб дарить родственникам и партнерам по отельному бизнесу. Самое удивительное — насколько у Копполы отрефлексированно, сознательно и, кажется, добровольно происходит переход от, в общем, довольно симпатичной, скромной и потенциально живой истории (которой фильм кажется первые минут сорок) в во всех смыслах фантастическую графоманию. Он сперва как бы иронизирует над собой в искусстве: Винсент Галло играет якобы великого драматурга, который никому не показывает свою единственную пьесу, но зато всем дико хамит, — окружающие крутят пальцем у виска, говорятся какие-то остроумные вещи про пошлось и глупость, думаешь, ну старик по крайней мере все правильно понимает. А потом он бац — и устраивает все то, над чем только что шутил: зафигачивается воображаемая тетральная постановка, выходит Кармен Маура в роли главного критика планеты и говорит: «То, что ты написал, заставляет всех молодых авторов выглядеть жалкими эпигонами». А герой ей: «Да плевал я на твои похвалы». Ох, ох. Ну, видимо, если бы Коппола действительно вернулся, это слишком хорошо бы было — в природе так не происходит.

Зато нащупалась тема, которая, кажется, будет объединять картины этого фестиваля — имена животных: в иранском фильме был попугайчик Моника Беллуччи, у Копполы собачка по имени Проблема.