Байопик Ноториуса Бига поразительно похож на вчерашнего Ченя Кайге, такое же вычищенное партийное ЖЗЛ: Биг был тостый, но обаятельный, торговал наркотиками, а потом престал, Тупака не трогал вообще. Впечатляющие постельные сцены в духе к/ф «Битва на небесах».

Еще смотрел «Слезы счастья» такого Митчелла Лихтенштейна, второй его фильм после популярной в интеллектуальных кругах картины про vagina dentata: Рип Торн играет старого маразматика, который ходит под себя, Деми Мур и Пакер Поузи — великовозрастных дочек, которые его после этого увлекательно моют, Эллен Баркин — грязную бомжиху-наркоманку, которая притворяется медсестрой. Причем это такая уэс-андерсоновская (ну, по формату) комедия о чутких душах.

Утром с мантрой «Плохих румынских фильмов не бывает» долго бежал по лужам на конкурсную «Каталину Варгу» — которая в итоге оказалась чем-то вроде вырыпаевской «Эйфории». Такой, как Андрей Степанович Плахов обычно формулирует, неоварварский revenge flick с библейскими мотивами; хотя очень крутая главная акриса — такая Хильда Петер, практически Карис ван Хаутен, только немножко повяленная на солнце. Я сначала растроился — вот и на румын уже нельзя положиться, а потом вдруг вижу фамилию режиссера — Стрикленд. Оказывается, какой-то англичанин дотумкал, видимо, что румын на фестивали берут не глядя, поехал с группой на Карпаты, написал в выходных данных «Румыния–Венгрия», протырился, в общем, по чужой квоте. Не один я, кстати, каталог невнимательно читаю — впервые на утреннем сеансе полный зал был. 

В рейтинге прессы у мудиссоновского «Мамута» стоят сплошные черные кресты. Притом что абсолютный фаворит того же рейтинга — кино «London River», которое точно такой же мамут, только сделанный без мудиссоновского профессионализма и еще примазывающийся к лондонским терактам 2005 года. Бренда Блисин приезжает из глубинки искать дочку, а поскольку она всю жизнь растила на острове ослов (клянусь), у нее стихийный шовинизм: она не понимает, зачем в Лондоне столько арабов и негров, боится их, а те, в свою очередь, дико добрые — все время помогают, через дорогу переводят, советы дают. В конце она перерождается, обнимает французского негра, у которого сын погиб от той же бомбы, что ее дочь, и говорит: «Поеду домой. Меня ждут мои ослы». Вот именно. Со всего мира съехались и ждут.

Надо какой-то международный закон принять, чтоб людей, которые снимают про общечеловеческое на фоне недавних (скажем, обозначить срок в 10 лет) трагедий, судили, как мародеров в военное время. А то они правда налетают, как стервятники. Ну или, если добыча крупная, как 11 сентября, мнутся нерешительно, пока Оливер Стоун первый кусок не оторвет.

Вообще, извините нас за этот фестиваль, пожалуйста. Мы вчера в полночь встретились с Зельвенским на площади Розы Люксембург и решили, что в следующем феврале на те же десять дней китов поедем спасать или бесплатный суп разливать где-нибудь детям. Потому что такая концентрация бессмысленности в сочетании с красивыми флажками и замечательной немецкой организацией — есть в этом глубоко богомерзкое что-то, это как-то искупить надо.

Мудиссоновский «Мамонт» действительно такой «Вавилон-5» (забыл, чья это шутка), хотя и гораздо менее отталкивающий, чем родоначальник жанра — но это исключительно в силу темперамента и национальности постановщика, видимо. Если фильм Иньярриту — мексиканский сериал, накачанный псевдогуманистическим бла-бла-бла и раздутый до размеров слона, то Мудиссон то же самое проделывает на основе нео-реалистов: «Мамонт» это такое типа «Затмение», но поразмашистей, побогаче, поглупей, с туристическими поездками вокруг света. Притом, поскольку там почти нет никакого драматического развития (не было, по крайней, мере те час-пятьдесят, после которых я сбежал на корейскую романтическую комедию), обходится и без сценарных пошлостей, которых у Иньярриту полно («а тем временем... соседка бабушки его жены... совершенно случайно...»). Ну, и с чувством юмора у шведа лучше: задавленная отсуствием тепла Мишель Уильямс звонит мужу в другое полушарие: «Милый, мне так скучно, куда ты дел мою порнографию?».

В общем, все не так гнусно, как могло быть. Другое дело, что на Мудиссоне, как на учебном мертвеце, можно с указкой показывать все главные патологии, которые с мировым кино происходят из-за этой чертовой мультикультурности.

Сейчас же каждый второй серьезный фильм — про это самое, про диалог культур. Все эти «современные истории»: еще 7-8 лет назад все были были про сентиментального киллера (даже Иньярриту, зайчик, отметился), то теперь обязательно люди разных миров вглядывают друг в друга. Только тут за три дня уже было и про дружбу датчанки с нигерийской блядью (практически римейк нил-джордановской «Моны Лизы», только Боб Хоскинс у них тетенька),  и про будни Гаагского тибунала (Стас писал уже), где в кадре за весь фильм двух человек с одинаковыми паспортами нет, плюс бесконечное художественное мародерство на развалинах Косово, красотка Рассмусен с ее фальшивой албанкой и проч. И бог с ним, что это не очень хорошие фильмы — но там исключительно из-за сюжетной необходимости, герои все время с родных языков переходят на выхолощенный английский. И превращают самый лаконичный, гибкий и остроумный на свете язык в какую-то позорную морзянку: для сценаристов он неродной, артисты на нем играть толком не могут, шпарят или фразами из разговорника или на Business English, ритмика вся в черту, шутку про fuck you very much я за этот фестиваль слышу уже пятый раз. Ну и в более широком смысле: когда швед снимает в Тайланде фильм с мексиканцем про проблемы жителей Нью-Йорка — черт, ну он там неизбежно каких-то тонкостей недопонимает, верно? Но жанр гуманистического вопля не подразумевает внимания к тонкостям, одни возвышенные обобщения по поводу вещей, в которых ты ни черта не смыслишь.

Интерестно, кстати: за последние годы ведь, почти умер дурацкий и замечательный американский жарн, про то как лос-анжелеский полицейский едет в чужую страну или Шварценеггер с красной зведой на лбу — в Америку. Тоже ведь про диалог фильмы, но там культурные различия всегда были поводом для забавных недоразумений, а не для биения себя в грудь до синяков — куда более разумная позиция, и вовсе не устаревшая.

А возвращаясь в Мудиссону — не могу не поделиться частным наблюдением: у него Берналь полфильма скучает в той же бангкокской гостинице и, судя по виду из окна, на том же этаже, где я всегда живу, когда там бываю. Так вот, мастер даже в рамках гостиничного номера ухитряется наврать. Никаких баллонов с кислородом там постояльцам не выдают, и никакие бляди в  униформе в дверь не стучат — просто потому, что воздух в Бангкоке нормальный, а в хороших отелях сервис не навязывают. Художественный образ, короче. Метафора.

А теперь  — плохие новости. Уже не на фестивале, а в широком кинотеатральном прокате посмотрела «Мамонта» Лукаса Мудиссона, жемчужину предстоящего Берлинале (слышала на днях, как берлинский отборщик бубнил: «Новая, очень сильная работа»).

Так вот, все априорные, основанные на синопсисе, подозрения насчет третьей заварки с «Вавилона» оправдались. Напомню сюжет: герой Берналя, разбогатевший компьютерщик, летит по делам в Юго-Восточную Азию, а его жена (Мишель Уильямс), врач-травматолог, остается дома с дочерью. Дочь ее недолюбливает, ей больше нравится няня-филиппинка. У няни на родине тоже есть дети, постоянно рискующие встретить на пляже злого западного педофила. Увы, насквозь расчетливый и фальшивый фильм Иньярриту рядом с работой Мудиссона — шедевр концептуальности. «Мамонт» же — два часа сплошного пролога. Действие так и не начинается, актерской химии — ноль. Мой коллега каждые пять минут с надеждой шептал: «Сейчас будет кирдык», но фигушки. В какой-то момент кажется, что спасти ситуацию может только финт в духе Чже Джанке, у которого в «Натюрморте» все долго едят лапшу, а потом над долиной вдруг пролетает НЛО. Но увы.

Идея тут, понимаете ли, такая: надо любить своих близких, иначе мы все вымрем, как мамонты.

Честно, я вообще не понимаю, как такой бессмысленный, пустой и в визуальном, и в содержательном смысле, фильм вообще мог добраться до экрана, фестивалей. Знаю только (со слов одного из продюсеров), что инвесторы страшно обрадовались, когда Мудиссон решил «вернуться к традиционному нарративу» — это после «Контейнера» и «Дыры в моем сердце». Если индустрия переживала, что потеряла раскрученного режиссера, то может больше не переживать.

Из-за таких фильмов, кстати, я и махнула несколько лет назад на Берлинале: надоело делать вид, что это такой же полноценный фестиваль, как Канны и Венеция. В сущности, такое же кладбище бессмысленных фильмов, как и ММКФ, только побогаче, с «массивной гей-секцией» (с), голливудскими звездами и хорошими ретроспективами.