И напоследок:

Ну вот, в общем, и все. На прощанье сходил на конкурсного Иньярриту — он не такой бессовестный, как «Вавилон», и к тому же линейный, но мастер гнет свою линию: Бардем два часа умирает от рака простаты, попутно проворачивая какие-то незаконные дела, воспитывая детей, продавая могилы и подрабатывая медиумом. Камера носится, музыка по ушам, монтаж по глазам, Бардем, при том что голос почти не повышает, со времен «Пердиты Дуранго» так не переигрывал. Единственное — там Барселона показана очень похоже на правду: на нее принято умиляться, Гауди-Миро, Вики-Кристина, а это же нереально страшный город, по утрам и вечерам особенно.

Когда начнут раздавать ветки, надеюсь быть уже в Варшаве. Что-то прогнозировать в этом году неинтересно: Бардем или Ламбер Уилсон, Иньярриту или Майк Ли — разница только в том, от чего меньше хочется удавиться (в этом плане Бардем и Майк Ли, ясно, предпочтительней). Будь моя воля, я бы вручил два приза за лучшую мужскую роль — Китано и обезьяне из «Дядюшки Бунми», — а остальные спрятал до будущего года.

Еще мы с Масловой, которая трогательно убеждена, что «Утомленным солнцем-2» получат минимум Гран-при, заключили на этот счет пари — кто проиграет, будет до конца года в каждом опубликованном тексте упоминать Михалкова.

Вирасетакуловского «Дядюшку Бунми», который в одиночку искупает довольно мучительный каннский конкурс (я, правда, пропустил Кена Лоуча, так что за него не скажу), хочется, конечно, не разбирать, а пересказывать. Первую половину фильма титульный дядюшка, который вот-вот помрет от почечной недостаточности, ужинает с родными, а к ним подсаживаются сперва привидение его жены, потом его сын, про которого думали, что он погиб, а он на самом деле увлекся фотографией и стал мистической обезьяной. Причем к гостям сперва, конечно, возникают вопросы, но дальше им просто ставят тарелку, и разговор идет своим чередом: какие-то фотки смотреть достают, хозяйственные вопросы обсуждать. В какой-то момент заходит дядюшкин помощник-гастарбайтер, видит за столом такого реального Чубаку с человека ростом (они еще свет погасили, а у него в темноте глаза красным светятся) и говорит: «А это вообще что?» — «Это Бунми-младший». — «Но он же... э-э-э... обезьяна». — «Ну, так вышло, да». Во второй части идут всякие фокусы с преломлением времени, расщеплением героев и другими будничными чудесами — очень скромные, как будто так и надо.

Там есть некий дополнительный культурологический план — те удивительные спецэффекты, которые он использует, на самом деле — оммаж старым тайским фильмам про чудовищ; но в отличие от каких-нибудь «Слез черного тигра», где, чтоб оценить ход, надо немножко узнать про местную традицию самопальных вестернов, тут это, в общем, факультативная информация. Главное — он тебя меньше чем за два часа аккуратно вводит в то состояние, когда ты вслед за людьми на экране перестаешь чему-либо удивляться и принимаешь эту картину мира как что-то само собой разумеющееся. То есть, понятно, на Вирасетакула проще всего налепить какую-нибудь культурную наклейку (типа «магический неореализм» или «мистический неореализм»), но он на самом деле очень реалистическое кино делает — про настоящую, скажем так, реальность. Самая важная сцена, по-моему, — когда сестра героя не хочет, чтоб он ей после смерти отписывал свою пасеку, а он говорит: «Ну, ты же не будешь в деревне сидеть все время. Тут рядом храм, научишься медитации и будешь путешествовать по всему миру». Вот фильм на самом деле про это. Причем — при моем довольно поверхностном знакомстве с Юго-Восточной Азией — Апичатпон почти не утрирует: они там постоянно по каким-то бытовым вопросам с умершими бабушками советуются, и обезьяны примерно такие, как он показывает, хотя и не такие вежливые.

Чтоб с конкурсом закончить — еще очень эффектный, хотя и сползающий иногда в легкую вырыпаевщину, венгерский «Проект «Франкенштейн». Я, помню, в свое время чуть не сдох на «Дельте» того же автора (она четыре года назад тут получила приз ФИПРЕСCИ), но тут вообще ничего похожего. Довольно изящная импровизация на тему Мэри Шелли: Виктор Франкенштейн — неприятный артхаусный кинорежиссер (его режиссер и играет), чудовище — туповатый мальчик с чистым взглядом, который забредает к нему на кастинг, душит начинающую актрису за то, что та его трогала, и дальше продолжает отираться поблизости (первые два акта происходят в предназначенной под снос многоквартирной высотке с двором-колодцем), пытается жениться на соседской девочке etc. Случается все под Новый год, половина сцен снята сквозь падающий снег, длинноты красиво уравновешены разными пижонскими придумками. Есть, например, дико эстетская сцена убийства оконной рамой, за которую этому Мундруцо по идее должны южно-корейское гражданство дать вне очереди. История при всей амбициозности, конечно, не вполне каннского калибра (такие при идеальном раскладе должны каждый год Московский кинофестиваль выигрывать), и они там финал забыли снять, но с калибром и финалами в этом году тут вообще проблемы некоторые.

Вообще, венгры в фестивальной номенклатуре не вполне заслуженно заслонены румынами. У них, может, и не так мощно выходит, зато масса успехов на визуальном фронте — такой немножко, действительно, корейский кинематограф, только с восточноевропейской психикой. В любом случае «Франкенштейна» наш неприятный знакомый Мазуров вроде как купил в русский прокат; как выйдет, полюбопытствуйте.

Апичатпон Вирасетакул, конечно, всех убрал, спасибо ему за то, что он есть. Я, правда, проспал минут 30, так что придется сейчас пойти пересмотреть на дополнительный сеанс для дефективных.

Пил ночью минералку с отборщицей какого-то турецкого фестиваля — не без злорадства узнал, что кумира русской и французской критики Нури Билге Джейлана на родине считают экспортным посмешищем, потому что у него герои с усами и говорят (я знал!) заточенными под французские субтитры репликами. Причем «Времена года» (которые на сторонний взгляд еще ничего) ненавидят больше «Трех обезьян»: «Обезьяны» для них — это вообще типа «Какраки», такое фуфло, что все радуются. Есть даже, оказывается, популярная турецкая шутка про «джейлановское небо» —  это когда такие отфотошопленные компьютерные облака, каких не бывает. Ну и вообще, «не надо глянцевым фотографам фильмы снимать». Я знал, я знал, я знал.

Спросил, кого из турков они любят сами, получил бумажку с двумя непроизносимыми фамилиями: один снимает про женщин в опасности, а другой «a bit like Popogrebsky, but a bit more experimental». Вау.

Продолжаем наугад тыкать пальцем в фильмографию Майкла Кейна: сегодня, ура, выпал «Человек-загадка» Теренса Янга, второй и последний парный выход Кейна с Лоренсом Оливье, кино показательно дурацкое, но при этом — не оторвешься.

Кейн играет Кима Филби (для приличия названного Филипом Кимберли), который от скуки спивается в очень аутентичной Москве — в первой сцене кагэбэшный куратор его укоряет за то, что он на кремлевском банкете со всеми целовался и описал стол. При этом поначалу Кейн себя только озвучивает, а по экрану вместо него ходит пожилой характерный актер. Потом КГБ приделывает ему кейновское лицо, омолаживает лет на 15 (с помощью физкультуры, что здорово), переименовывает в Сергея Кузьминского и отправляет в Лондон искать важное досье, которое он сам же у КГБ украл на всякий случай. Дальше Кейн прыгает через границу, как школьница через резиночку, крадет пальто из штаба английской разведки, со всеми говорит с разными акцентами. За ним неторопливо гонится старенький Оливье с палочкой, который глава MI-6 и после побега Кейна в СССР грязно домогался его жены (история, которая комическим образом вообще никакого развития не имеет). Еще зачем-то есть ревнивый лорд-содомит, дочка Кейна (Сьюзан Джордж из «Соломенных псов») и ее жених (Роберт Пауэлл, притворяющийся Клинтом Иствудом, при том что он, на минутку, вдвое его короче).

Фильм довольно мучительно снимался: Янг тогда уже сходил с дистанции (это предпоследняя его работа), Оливье болел, заговаривался и плохо ходил (в итоге лучшие сцены с ним — это где он сидит и выпивает). В разгар съемок кончились деньги — потом их нашли, но меньше, чем надо, так что начинается все довольно масштабно, а заканчивается таким несколько монти-пайтоновским малобюджетным побоищем в обезьяньем питомнике: то есть вроде бы недурно снятая перестрелка а-ля «Французский связной», но при этом в кадре толпа обезьян тусуется. Вообще, главные удачи картины почему-то именно с животными связаны. Есть, например, невероятный по виртуозности момент — у Оливье какая-то довольно неубедительная психологическая дуэль с лордом-содомитом, а на заднем плане, так тихонько, что сразу и не разглядишь, из-за кресла выглядывает собачка, у которой мордочка — вылитый Оливье:

Смотрю по телевизору четвертого «Индиану Джонса» — какое все-таки чудесное, дурацкое кино, невозможно оторваться. Он когда выходил, к нему масса каких-то резонных претензий была — суслики там, Шея, сценарий глупый, — а сейчас на них как-то вообще пофигу. Так весело все. Одни стариковские шуточки похабные чего стоят — вот хоть сцена, где Бланшетт впервые видит ящик с черепом — и у нее от этого сабля встает (я, когда два года назад смотрел, подумал, что мне пригрезилось). А как Шея в какой-то момент отстает, зацепившись за лиану, встречается глазами с обезьяной, и та будто говорит ему: «Останься». А Херт, который полфильма просто ходит за всеми и пускает слюни (почти уверен, что это товарищеский шарж на Лукаса). А момент с шляпой в конце. Ведь не будет же таких фильмов больше.

Пару дней не был дома, вернувшись, обнаружил, что кто-то высверлил замок, посмотрел коллекционное издание «Кинг-Конга» 1933 года, запер дверь и ушел. Когда потом уже понял, что все-таки пропала пара  кредиток, даже обрадовался. Иначе вообще с ума сойти можно было бы.

А вот еще вопрос, не связаный с предыдущими. Никто не знает, почему съемочная группа фильма «Жизнь и смерть Питера Селлерса» до сих пор не расстреляна? Нет, ну правда.

Стала известна основная программа фестиваля «Завтра», который будет в Москве с 16 по 19 октября и который в прошлом году был очень хороший. На открытии — «Границы контроля» Джармуша. Конкурс: чилийская «Служанка», такой санденсовский хит про домомучительницу, которая угнетает своих хозяев; «Полицейский, прилагательное», который в этом году наполучал всего в каннском «Особом взгляде»; канадский «Я убил маму», победивший там же в «Двухнедельнике режиссеров», режиссерский дебют сценариста «Рестлера»; малазийский мюзикл; норвежский «Норд» про сумасшедшего лыжника, говорят, неплохой; плюс чешская гей-драма «Сельский учитель».