У нас тут закончился фестиваль «Завтра». Гран-при дали «Джонни Бешеному Псу», который страшно понравился одновременно Абелю Ферарре и Боре Хлебникову. Был символичный момент на вручении: стоит на сцене режиссер Жан-Стефан Совер, пытается рассказать, как он два года жил под одной крышей с либерийскими трудными подростками, и как на $50 000 призовых построит им школу и кинотеатр, а вокруг гоголевским чертом рябит Абель — то из-за правого плеча выглянет, то под левую руку подлезет, разве что между ног у него не высовывался — картинно тянет ручки к призовому чеку, отбирает микрофон и выкрикивает: «Да ты гонишь! Пятьдесят штук! Детям! Прям отдашь! Ага! В Либерию! Да такой страны вообще нет! Да, а ну мне тоже бабки нужны! Потолтора лимона не хватает! Эй, "Ауди"! Лимон!» Накануне он, рассказывали, укусил свою девушку (довольно милую лас-вегасскую стриптизершу) за палец, после чего та прибежала к ночному (пардон) портье с криком: «Дайте мне отдельный номер, а то он меня будет убивать как всегда». Тем не менее барышни в фойе, если Абель мимо проносился, мечтательно вздыхали. Когда я уезжал домой, он уже договорился, что будет петь не то вместе, не то вместо Петра Налича. Страшно представить, что там сейчас происходит.

А на закрытии показали «Токио!», вышел тихий сонный Каракс с дымящейся сигаретой — он должен был еще в пятницу приехать, но остался из-за похорон Гийома Депарьдье. Надо сказать, на фестивале всю дорогу были очень хорошие зрители, прям хорошие, будто не из Москвы все — но закрытие, туда билеты не продают, и публика потому немножко другая. Мне почему-то казалось, в любом кинозале мира, когда объявляют «Леос Каракс» должна случаться овация как на рок-концерте, чтоб потолок падал — а тут, ну, похлопали вежливо. Понятно — не Шнуров же, и не товарищ ничей. Караксу, впрочем, явно без разницы было.

Я с мая, когда «Токио!» впервые посмотрел, пестую нехитрую, но красивую по-моему теорию, что караксовская новелла «Говно» (про нее и про Гондри с Бон Чун-Хо Стас писал из Канн) — это идеальная метафора жизни современного художника. Кто фильм еще не видел (а он скоро выходит) — тем, наверное, неинтересно читать будет, ну вы тогда не читайте.

Начинается все с того, что Говно — художник, существо не от мира сего, откуда-то (т.е. из вполне конкретного места) выпрыгивает, смешно ходит, толкается, игнорирует устои — всем занятно, среди молодежи постмодернистский восторг, крики «Merde is great». Потом у него появляются более мощные выразительные средства — ящик с гранатами, которые он принимается с нарастающим азартом использовать: ущерб от его деятельности растет, кому-то оторвало голову, никому уже не смешно, общество хочет призвать художника к ответу. На этом этапе появляется адвокат месье Воланд — это критик (в благородном французском понимании этого слова), интерпретатор, культуртреггер, Марат Гельман, кто угодно; он одной с художником крови, говорит с ним на одном языке, но сам не рискует, а служит коммуникатором между ним и миром людей. Их затяжные беседы на говноязыке, которые бедные японцы слушают вытащив  глаза, можно трактровать буквально — как пародию на культурологическую рипс нимаду, а можно шире — как просто разговор людей находящихся на одной культурной волне, там же все на междометиях и причмокиваниях может быть. Притом, когда Говно расшифровывают, обнаруживается его собственная боль, его контры с его собственным говнобогом, который «всегда посылает его к тем, кого он больше всех ненавидит», то, что он, в конце концов, не может не быть Говном. То есть, большинство работников искусства любят выводить художника существом высшего порядка, а Каракс трактрует его как урода. Эпического, великого, необъяснимого, но урода. Говно с большой буквы. Вот я вышел из зала, вижу как Ферарра пытается убить официанта, который ему пиво не дал, и понимаю — вот еще один, даже мимика та же.

Перед показом случайно забрел на очень грустную и очень странную пресс-конференцию Каракса. Там, скажем, был человек, который хотел больше узнать о языке, на котором говорят говнолюди — притом у него самого какой-то почти фатальный дефект речи был, слова вырывались со страшным хрипом и бульканьем, — понятно, что тут ничего смешного нет, но удивительно все-таки.

Я в итоге набрался смелости и все-таки спросил Каракса считает ли он, что Говно это собирательный образ художника в современном мире. Каракс грустно посмотрел на свою сигарету и как-то с нежность и отчаяньем одновременно сказал: «Merde c’est moi».

Ну, что ты будешь делать, а.

По рейтингам прессы (которые, как известно не отражают ничего, включая мнение прессы, но их все любят обсуждать) лидируют «Три обезьяны» Джейлана, пойду их сейчас зубы стиснув смотреть. «Слепоту» все топчут, кроме Guardian. Критик Кувшинова ходила утешить Мейреллиша, но он вроде и так не унывает.

В «ВКБ» между Пенелопой и Скарлетт, кроме прочего, происходит такой разговор:

«По испански не понимаешь, значит?» — «Ой, нет, я из иностранных только китайский учила» — «А нафига китайский?» — «Ну, он звучит красиво» — «Ну-ну. А скажи кто-нибудь по-китайски» — «Кто, я?.. Что, прямо сейчас? Эээ, ну не знаю... ни хао» — «И по-твоему это красиво?»

По-моему это более-менее суммирует все споры про то, какое кино хорошее, а какое длинное — в условиях сужающегося критического дискурса тем более.

Еще мне все больше кажется, что месье Говно в караксовской главе «Токио» это не просто автопортрет мастера, а вообще собирательный образ художника в современном, стремительно меняющемся мире. Интересный мессадж у фестиваля выстраивается. Сперва фильм «Слепота», режиссер которого считает, что зрителя надо отучить пялиться в экран (и в идеале усадить за книжки), потом месье Говно. Есть над чем задуматься.

«Токио!», действительно, чудный фильм. В упомянутой новелле Каракса Дени Лаван играет, натурально, мсье Говно. Это такой вечный лавановский персонаж, доведенный до логического конца: мерзкое существо с бельмом на глазу и завитой на бок бородой, обитающее в токийской канализации. Питается хризантемами и наличностью. Иногда вылезает из люка и начинает хамить прохожим — толкается, лижет девушек, отнимает что-нибудь. А однажды находит ящик гранат. В общем, такая мини-Годзилла. Когда Говно ловят и судят, оно сообщает (как Говно изъясняется — отдельная песня), что ему просто очень не нравятся люди, и особенно — японцы.

У Гондри фрагмент тоже смешной, и ужасно милый, как водится: про то, как японская телочка, когда у нее все в жизни не ладится, превращается в стул — и все становится хорошо.

Буа Ха Ха мне меньше всех понравился, неожиданно. У французов — типа, метафоры, а у этого прямо полноценная притча про то, как люди разобщены и прочее блабла.

Что еще. Ну, Франция, понятно, сегодня гуляет — отмечает победу «Зенита». Работа встала, машины гудят, все пьяные с утра, местные ходят без рубашек с «Ред Буллом» и пивом «Арсенальное».

Видел чудесную рекламу фильма «W» (который, как известно, собираются снять стахановскими темпами и в октябре, перед выборами, уже выпустить в прокат): там собраны разные идиотские цитаты из главного героя, вроде «Я горжусь тем, что пожимаю руку храброму гражданину Ирака, которому Саддам Хуссейн отрубил руку». Моя любимая — «I know the human being and fish can coexist peacefully».

Посадил на плечи Волобуева, чтобы он мог помахать Анджелине Джоли.

Впервые видел слегка растерянную Лидию Маслову: ей нужно было написать увлекательную заметку про некое светское мероприятие, где из интересных людей было только двое чернокожих. Лидия, правда, в конце концов посмотрела на часы, учла разницу с Москвой и философски заметила, что к дедлайну все равно не успеет — и (поскольку дело происходило на пляже) на глазах у изумленной публики исчезла в волнах.

Сейчас собираюсь на вечер компании «Юниверсал»: якобы они приготовили 700 литров водки.

Зельвенский, не будь дурак, сбежал с утра на «Токио» Каракса/Гондри/Бон Чун-хо (который, видимо, такой контркультурный ответ «Парижу же тэм» — новелла Каракса, как вы навреняка уже знаете, называется «Говно»), а мне в итоге пришлось идти на «Кунфу панду», про которую кому-то надо писать в журнал. Сидел как пень в наполовину пустом зале с непонятно как просочившимися туда французскими детьми, дети очень смеялись когда панду било по яйцам, а по-моему это скорее грустно.

Кроме того посмотрел два конкурсных фильма: спродюсированную Салешем «Леонеру» про женскую тюрьму (если вкратце, это про то, как тюрьма идет людям на пользу — героиня туда попадает крашеной беременной лохушкой, которой мужики вертят, а выходит через какие-то пять красиво подстриженной татуированной лесбой и всех уделывает) и израильский «Вальс с Баширом», который воплощает сразу кучу несовместимых важных трендов: он одновременно и мульфильм, и документальный, и сделан в популярном жанре «евреи убивают людей» (см. «Мюнхен»). Плюс, видимо, призван геолитически уравновешивать прошлогодний успех «Персеполиса».

Начинается с того, что нарисованный израильский режиссер Форман пьет пиво с нарисованным другом. Тот жалуется, что ему каждую ночь снятся 26 собачек, которых он застрелил в ходе 2-й Ливанской войны, а Форману ничего не снится, он вообще почти не помнит армию — он начинает выяснять, что имеено у него стерлось из памяти, и узнает, что на самом деле стоял в оцеплении, когда христинские фалангисты резали беженцев в Сабре и Шатиле. Сделано потупей «Персеполиса», но все равно занятно: интервью с очевидцами в духе Эррола Морриса (притом все очевидцы рисованные), батальные сцены под песню «Я бомбил Бейрут». Основная мысль (помимо того, что резать безоружных некрасиво) как удивительно еврею почувствовать себя немножко фашистом.

Сейчас посмотрел — оказывается Форман был одним из двадцати сценаристов недурного израильского сериала «Терапия» (с которого потом скопировали In Treatment c Бирном) и писал как-раз линию про нервного военного летчика — не дает человек юношеской травме без дела лежать.

Вот вы говорите «Нью-Йорк, я люблю тебя», «Москва, глаза бы мои тебя не видели», Скарлетт, Звягинцев, братья Хьюз — а тем временем доделан «Токио!» Мишеля Гондри, Бон Чун Хо и Лео Каракса. Притом, если у Бона и у Гондри сюжеты вполне в жанре «Населенный пункт, je t'ame», — агарофоб влюбляется в разносчицу пиццы, провинциалка превращается в комод — то новелла Каракса называется, вам понравится, «Говно» и рассказывает про то, как японцы поймали в канализации белого и не знают, что с ним теперь делать. Снимали вроде бы к этим Каннам.

Мило, конечно, что на разных культуртрегерских сайтах киноманы очень переживают из-за какого-то там Каракса, которому наверняка нелегко будет выступить на одном уровне с такими большими режиссерами, как Гондри и Бон. Гыгыгы.