Сегодня исполнилось 17 лет группе Tequilajazzz. Точнее, исполнилось бы — поскольку, как все уже знают, недавно этот гордый и значительный ансамбль свое официальное бытование, увы, прекратил. Но, как выяснилось, в загашниках еще кое-что осталось — по крайней мере чтобы отметить памятную дату в последний раз. Сегодня Евгений Федоров (давший намедни, кстати, нашему другу и коллеге Сергею Степанову ясное и проникновенное интервью) выложил на «Кругах» прощальный-поздравительный сингл «Текилы», который называется так, как на картинке выше написано, и состоит из двух песен, придуманных в прошлом году и зафиксированных буквально на днях. При этом — как, собственно, отмечает и сам ЕФ в сопутствующей записке — «Крым» можно счесть в равной степени прощанием и приветствием: это (видимо) последний на ближайшее время случай, когда используется название Tequilajazzz, но из состава самой группы записывал эти песни только Федоров и звукорежиссер Андрей Алякринский (и вот Дусера тут, по-моему, ощутимо не хватает). Что сказать? Первая вещь — собственно, «Крым» — куплетом напоминает «Целлулоид», а припевом «Журнал живого» и вполне убедительна в качестве красивого послесловия. Вторая — под названием «9999» и с текстом, который не разобрать, — похожа то ли на лирическое отступление, то ли на эскиз будущего (которое, разумеется, в итоге покажет). В любом случае, то, что две эти песни появились, — это ценно. А то, что они, видимо, все-таки последние — это жаль. День рождения — грустный праздник.

«Крым»

«9999»

Вот так всегда — уедешь в кои-то веки из города на пару дней, и тут такое. Tequilajazzz больше нет. Объявила группа об этом так же, как делала все остальное: спокойно, без помпы, без истерик, очень по-мужски. Оттого, наверное, ощущение, что как обухом по голове (правомерное, по идее), уравновешивается ощущением, что все, в общем-то, нормально. Не в том смысле, что все, что могли, эти люди вместе сделали — это вообще дурацкая формулировка; почем нам знать, что они могли. А в том, скорее, что сделали — достаточно. Потому что группа была — уж в такой-то момент это можно сказать — великая.

Хотя понятно, что до вчерашнего дня этот эпитет мог сорваться с языка только при очень сильной необходимости; ни музыка Tequilajazzz, ни их жизнедеятельность никогда таких определений не требовали — что, по-моему, является большим достоинством. Как это было у одного популярного писателя — все понимают, что у гениев должны быть знакомые, но кто поверит, что твой знакомый — гений? Я не про свои личные отношения с ансамблем говорю (даже слово «знакомый» тут будет сильной натяжкой), а про отношения ансамбля со слушателем скорее. Можно было бы удариться в традиционные в таких случаях воспоминания (98 год, кассета «Целлулоид» с размытой обложкой; честно скажу, я ничего не понял и вернулся к «Текиле» только через пару лет) — но в этом нет никакого смысла, потому что в любви к Tequilajazzz никогда не было ничего ностальгического; а ведь даже, скажем, в любви к «Мумий Троллю» эти нотки уже заметны — см. происходящее на нынешнем Пикнике «Афиши». Они никогда не были группой «актуальной» (кроме, может быть, самого первого, «тамтамовского» периода — но ведь и «Вирус» сейчас слушается абсолютно без какой-то жесткой привязки) — и никогда слишком монументально не возвышались над временем; они не играли музыку текущего месяца — и не играли музыку для вечности; они, пожалуй, играли именно что музыку на каждый день, в лучшем смысле слова, — и от того, что теперь их в прежней конфигурации не существует, в этом разрезе мало что меняется. Они существовали без драм, без падений и без каких-то особых взлетов, даже хиты у них были какие-то очень правильные, не самодовлеющие (в смысле «Зимнее солнце» и «Тема прошлого лета»); даже в течение этой семилетней паузы после «Выше осени» они всегда были где-то рядом, на них всегда можно было сходить и гарантированно получить порцию адреналина и прочих жизненно необходимых веществ; на них всегда можно было положиться — и от того, что теперь, получается, нельзя, пожалуй, грустнее всего. Остаются записи, да; но тут еще, конечно, надо добавить, что концертов Tequilajazzz жалко особенно — вот в этом-то смысле они заметно возвышались почти над всеми, и «Молоко» — возможно, лучшая русская концертная рок-запись ever, и лучший звук, который я лично когда-либо слышал в клубе «Б1 Maximum», был в прошлом году именно на презентации «Журнала живого».

Впрочем, хватит сантиментов — как принято говорить в таких случаях, покойный этого очень не любил. Вот десять песен Tequilajazzz, за которые их буду помнить лично я (помимо традиционных обычных подозреваемых).

10. «Розенбом» («Стреляли», 1995)

9. «Пароль» («Выше осени», 2002)

8. «Пуля (Ага)» («Вирус», 1997)

7. «Легенда» («Целлулоид», 1998)

6. «Радио» («Журнал живого», 2009)

5. «Такая же, как и я» («150000000000 шагов», 1999)

4. «Маленькая ложь» («Маленькая ложь», 2000)

3. «За хлебом» («Молоко», 2000)

2. «Полетел» («Вирус», 1997)

1. «Тени» («Молоко», 2000)

Впрочем, пусть будет и бонус-трек. (Вот, кстати, еще один абсолютно великий, на мой взгляд, альбом, который тоже Tequilajazzz во многом записали.)

В смысле — было и такое, и еще много чего; Tequilajazzz всегда были несколько больше, чем можно подумать просто по их дискографии. В смысле — ничего ведь на самом деле не кончилось. Есть как минимум Optimystica (куда менее мне лично близкая штука, чем «Текила», и тем не менее), и явно что-то еще будет. Так что — все в порядке. «Я еще жив и буду жить очень долго».

Эта неделя вообще богата на выход хороших альбомов хороших русских групп. Уже в пятницу (в Москве, а в Питере днем позже) состоится презентация и того самого нового альбома Tequilajazzz «Журнал живого», после чего, вероятно, я временно прекращу ковровую бомбардировку новостями на эту тему. Впрочем, если верить Евгению Федорову — ненадолго: в ближайший год группа собирается еще одну пластинку. Это и много другого интересного выясняется из нижеследующего интервью — в журнал оно, к сожалению, не поместилось, зато здесь будет в объеме, близком к полному.

— Вы столько лет молчали, а альбом записали, насколько я понимаю, буквально за два месяца. Почему так быстро? Был какой-то толчок?
— Толчка не было как такового. Хотя хрен его знает — может быть, зов какой-то был, как у Пелевина в «Проблеме вервольфа в средней полосе». Помните, когда в конце герой говорит — мол, я не слышал зова, простите. «А почему ты сюда приехал?» «Объявление увидел о продаже дома в деревне». «Так это и был и зов». Трудно сказать. Мы, видимо, были готовы к тому, что все произойдет стремительно. Просто накопилась какая-то масса физическая. Ну и потом, мы устали держать оборону от постоянных вопросов.
— То есть как-то годы давили все-таки?
— Нет, никакой необходимости доказывать самим себе, что мы можем записать альбом, не было. И чувства вины тоже не было никакого. А вот окружающие... По Невскому невозможно было пройтись вечером, все задавали один и тот же вопрос. Хотя последнее время участились еще и вопросы другого свойства: «А вы разве еще существуете?» Но их, понятно, задают люди, которые судят о мире по телевизионным эфирам и так далее. Приходится доказывать, что ты присутствуешь в жизни, несмотря на то что тебя не показывают по телеку.
— Как за эти годы ваше самоощущение в окружающем контексте изменилось? Я помню, что с «Выше осени» была история, когда вы весь альбом перезаписали, потому что первая версия получилась слишком форматной...
— Ну да, мы как-то слишком топорно подошли к записи, среда, может быть, так повлияла — и мы обнаружили, что наши песни вполне могут встать в один ряд с тем, что тогда звучало на русскоязычных радиостанциях. Что нас не устраивало.
— А сейчас, похоже, все эти вещи вообще уже неактуальны.
— Да, если б вы сейчас про это не сказали, я бы и о существовании «Нашего радио» не вспомнил. Перестало быть актуальным, конечно, все переехало в интернет. Если какую-нибудь анкету заполнять — я отношусь к тем людям, которые в сети проводят часов пять в день. Читаю что-то, просматриваю какие-то штуки, слушаю музыку — и скачиваю ее, кстати. Естественно, все, что там происходит, как-то влияет. Например, часто становится видно, как не надо делать.
— То есть?
— Ну, скажем, обнаруживается, что всякую, условно говоря, молодежную музыку гораздо лучше, честнее и искренне делают большое количество умных и талантливых молодых людей — людей без вот этого груза русского рока, который у нас, естественно, присутствует, как бы мы от него ни отделывались. И правильно делают, туда им и дорога. И если черт дернет нас попытаться сделать что-то подобное — то не надо. Все это помогает осознать свою планку — точнее, даже полку. Выкристаллизовываются какие-то штуки в сознании, подход к записи, к аранжировке. И потом — как-то совсем не по-стариковски оборачиваешься назад, к тем людям, мимо которых в юности проходил. Ну там — Брюс Спрингстин.
— То есть то, что новый альбом звучит абсолютно как группа Tequilajazzz — осознанное решение?
— Видимо, мы по-другому играть за эти годы не научились — это раз. А во-вторых — то, что музыка, которую я как автор сочиняю, может звучать совершенно иначе, я доказал себе уже тысячу раз. Потому что музыки было написано огромное количество — ее можно услышать в телевизоре, в театре, и это совершенно другое все. Плюс есть еще Optimistyca, которая, как я теперь уверен, утратит второе слово — это не будет оркестр, следующая пластинка будет более камерная и гораздо более разноплановая; это будет развиваться скорее в сторону Скотта Уокера или Роберта Уайтта, чем продолжать линию босановы. Драматургически сложные вещи — ну и более старперские. И что касается Tequilajazzz — я понял одну из самых главных своих прошлых ошибок: что мы пытались в одну кучу все свалить. Это, в общем-то, подпадало под концепции альбомов, в которых мы все это фиксировали, начиная с «Целлулоида» — абсолютно эклектичный подход к материалу, для себя мы их называли такими саундтреками, или радиопостановками, что ли. Теперь мы этого делать не будем, многие элементы устраним насильственным путем, чтобы не распыляться и не обманывать себя и слушателей. Более того, следующая пластинка будет совсем узконаправленной — такой подарок для людей, которые воспринимают группу Tequilajazzz только до альбома «Вирус». Она уже в головах у нас четко выстроилась, и запишем мы ее очень быстро — может быть, она даже будет датирована этим же годом.
— Получается, вы сейчас к «Целлулоиду» скептически относитесь?
— Нет-нет-нет, мы очень любим эти пластинки! Более того, новая оказалась последней частью тетралогии. Она тоже разной внутри себя получилась, хоть и более монохромной, чем предыдущая; и интонации, и событийный ряд, в принципе, из той же серии. И это мы еще половину выкинули! (смеется) То есть в итоге «Целлулоид», «150 миллиардов шагов» и «Выше осени» не стали трилогией, все это четырехтомником оказалось. И он наконец-то дописан. Никакого скепсиса — просто был такой период, как у художников бывают.
— А про что «Журнал живого»?
— Так про любовь опять! Про что... Понимаете, мы же на репетициях не говорим друг с другом на музыкальном языке. Всегда есть некая эмоция, которую мы воплощаем. Нет такого — «здесь играй погромче, а здесь побыстрее». Мы используем другую терминологию — живописи или там пластических видов искусств. Скажем: «Здесь нужно сыграть пурпурно». Или вот последнее, что было — ребята, играем, будто мы хрустальный бульдозер, который стоит на краю пропасти. То есть нечто огромное, неуклюжее, но из хрусталя. И сейчас упадет и расколется на кусочки. Как-то так. Меня, конечно, ребята за такие рекомендации ненавидят (смеется).
— Забавно — Мартин Хэннет, который Joy Division записывал, в схожих выражениях с музыкантами общался.
— Я не знал. Но, я думаю, это нормальные вещи. Если покопаться в воспоминаниях композиторов, наверняка что-то похожее найдется, потому что иногда невозможно нотами объяснить. Взять даже формулы, которые написаны в партитурах для оркестра, скажем, «аллегро» — это же устоялось как музыкальный термин, а слово-то изначально из повседневного языка. «Оживленно». А что значит «оживленно»?
— Мне показалось, что ваш альбом — извините, может быть, я глупости говорю — про внутреннюю свободу, которая обретается засчет выхода из обыденности. Вся эта тема путешествий, природные какие-то метафоры...
— Возможно, о свободе засчет потери чего-то очень важного. Чего-то, что в итоге оказывается твоими кандалами — а может быть, это крылья, трудно понять; для кого-то и свобода от крыльев — это свобода. А если говорить о путешествиях — тут ведь география ни при чем. Мы правда очень много путешествуем, и с группой, и помимо нее, это главное хобби — ну и это логичным образом выливается в метафоры. Слова и вещи, которые характерны для перемещения по планете, для нас превращаются в обозначения тектонических сдвигов внутри личности.
— А ваша прошлогодняя поездка на Эльбрус сильно на альбом повлияла?
— Сильно повлияла на наш сплоченный дух. Для меня же это не было первым опытом, более того, я бывал в местах и повыше. Но это, знаете, как корпорации тратят огромные деньги, чтобы организовать такого рода для сотрудников, — ну, тимбилдинг. В нашем случае это стоило немножко нервов и чуть-чуть здоровья — но опыт неоценимый. Потому что в любом коллективе бывают заболевания, конфликтные ситуации, естественно, и мы через это проходили не раз — а тут получилась такая мощная прививка.
— Почему спрашиваю — я просто подумал, что вся эта горная тематика у нас оказалась присвоенной всяческим КСП, ну и Высоцким еще. А у Tequilajazzz она тоже заметна, особенно на «Выше осени», и совсем по-другому реализована, более правдоподобно, что ли.
— Так мы не умеем наши эмоции впрямую описывать в этом гитарно-костровом ключе. Дай мне гитару — я и спеть-то ничего не смогу, кроме пары песен группы «Кино» времен альбома «45». Мы же по-прежнему пишем сначала музыку, никакого текста там нет — вначале мелодия, и потом нужно думать, какие слова можно в нее уложить, к тому же русская фонетика устроена таким образом, что ее очень трудно поместить в песенные формы. И более того — когда мы оказались на Эльбрусе, мы поняли, что там крайне неуместно все это делать. В смысле — петь. Там в принципе говорить-то трудно, любой громкий звук запрещен техникой безопасности. Там говорят мало и только о самом главном, о вещах, связанных с выживанием, — скажем, куда поставить ногу. Какая музыка? Зачем там играть? Ну мы, конечно, исполнили, раз уж лезли, ради рекорда, но... Там есть музыка ветра, льдинок, которые бьют тебе в очки — это слышно, и этого вполне достаточно. Это кажется тишиной, но тишиной не является.
— На альбоме очень много цитат, из вас же самих преимущественно.
— Это специально, конечно. И это нормально, много кому свойственно — и Пушкин этим грешил, и Набоков; я прошу прощения, что такие имена в связи с нашим творчеством вспоминаю. Просто такие коннотационные нитки, активные ссылки. Я кое-где даже некоторые моменты усиливал, чтобы было яснее, что это цитата. Ну и там не только мы — и Майк, и Гребенщиков. Много всяких штук рассыпано, не только музыкальных.
— Даже рингтон есть.
— Рингтон, да! А слышно, что это рингтон?
— Со второго раза слышно.
— Прекрасно. Это совсем неожиданно вышло. Я на каком-то этапе записи сидел и слушал результаты — еще даже гитар не было записано, только бас и барабаны. И вдруг раздался какой-то звук — и я не мог понять: что это, когда мы успели записать эти клавишные? Потом выяснилось, что звонил рядом лежащий телефон. Случайность — и мы решили этой случайности подыграть. Тем более что это тоже рифма — потому что рингтон есть и в песне «Зимнее солнце» на альбоме «Целлулоид».
— Меня всегда в группе Tequilajazzz удивляло, как вы умудряетесь одновременно выражать пафос, который той музыке, что вы играете, изначально присущ — и отыгрывать его так, что он уши не режет. Для вас это осознанная вещь?
— Ну пафос иногда необходим. Слава богу, сейчас уже настало время, когда это слово не имеет такого уж ругательного оттенка. Но прием остался — и да, мы, естественно, об этом задумывались. Тут еще от музыки многое идет: есть вещи, которые хочется сыграть, не ерничая, большим красивым штрихом — но если их играть по-настоящему, с оркестром, это будет очень пафосно, чуть ли не по-вагнеровски. На гитарах все звучит попроще. Ну и действительно — иногда какие-то вещи хочется сказать всерьез, но потом это надо уравновесить какой-то самоиронией, маленькой бытовой деталью, которая не даст всему этому раздуться, как пузырю. Воткнуть туда булавку ржавую, оставшуюся с панковских времен.
— Я прочитал где-то, что книгой десятилетия вы назвали сорокинский «День опричника». Чем вас так зацепило?
— Я никогда Сорокина любимым автором не считал — уважал его за умение, как уважаешь хорошего краснодеревщика, хотя услуги его тебе не нужны. Но эта книжка совпала с моим отношением к тому, что происходило в стране последние 8 лет. Все это возвращение совка, которое мы наблюдаем, причем отнюдь не в ностальгическом виде; то есть это не Юрий Гагарин — это по-прежнему Иосиф Кобзон. Всесилие спецслужб. Ну и все такое прочее.
— Но в музыке вы об этих вещах не говорите.
— Нет. Были случаи, особенно в горячие моменты типа выборов, когда я позволял себе какие-то выпады в адрес определенных политических сил со сцены. Но потом мне ребята объяснили, что не стоит этого делать, потому что некоторые из стоящих на сцене могут быть со мной не согласны. Действительно — почему я говорю от лица группы? Очень трудно такого рода вещи воплотить в эстетической форме — по крайней мере на русском языке. Легко превратиться, не знаю, в U2. Ну и у нас есть дурные прецеденты — вдруг начинает выдающийся рок-деятель бороться с попсой зачем-то. Хотя я тут даже как-то раз пришел на концерт несогласных. Миша Борзыкин пригласил.
— Просто меня удивляет, что почти никто об этом не поет. А те, кто поют, оказываются в маргиналах — как тот же Борзыкин или Никонов из «Последних танков в Париже».
— Видимо, у нас народ привык верить в фигуру на вершине пирамиды. И музыканты в том числе. Потом, я могу сказать, что очень много музыкантов, играющих жесткую музыку, в жизни являют собой абсолютно нормальных законопослушных мещан — с мягкими диванами и так далее. То есть оказывается, что музыка совсем отдельно, не связана с социальными или культурными тенденциями. Меня это тоже всегда удивляло — но, наверное, это специфика нашей ментальности. Пока не раскачается большой корабль, никто никуда не выйдет и ничего не скажет.
— Вы ведь чудовищно много пишете музыки вне Tequilajazzz — к сериалам, для кино, для театра, для выставок каких-то. Что это вам дает?
— Возможность поэкспериментировать, поупражняться в жанрах, которые в Tequilajazzz невозможны. Ну например — я сейчас делаю саундтрек к финскому документальному фильму. Это история ныне живущего парфюмера — человека, который, проживая в маленьком городке в Финляндии, решил для себя, что он будет, как Кристиан Диор. Абсолютный самоучка, научился как-то запахи сочетать, запустил собственное производство, все делает в одиночку. И вот там есть эпизод, когда герой оказывается в Париже на переговорах с акулами парфюмерного бизнеса, которые пытаются его купить — ну глобализация. В общем, надо было проиллюстрировать Париж, haute couture, в таком духе музычку написать. И таких вещей довольно много, они имеют чисто утилитарное значение. Или был еще такой момент, что нужно было написать две блатные песни — с текстом, с музыкой, максимально плохо сыгранных на дешевом синтезаторе-расческе. У меня это даже спеть не получилось — пришлось приглашать Сергея Ефременко из Marksheider Kunst, чтобы он сделал, как умеет, максимально похабным голосом. Так что это дает возможность похулиганить, сделать то, что — ради бога! — не надо делать в группе Tequilajazzz.
— Я тут посмотрел ваш Last.Fm — вы же слушаете совсем не такую музыку, какую играете. Откуда вы ее берете вообще?
— Ну, во-первых, тот же Last.Fm. Слушаешь что-то, смотришь — похожий артист, слушаешь его, у того есть еще один похожий артист... И так далее. Плюс есть некоторые ресурсы, которым я доверяю. Скажем, Pitchfork — мне там нравится мелодичная музыка, но со всякими находками, когда доступность гармонии не отменяет экспериментального подхода; скажем, The Books, Architecture in Helsinki. Les Inrockutibles, французский журнал, я его с 90 года выписывал, потом в сети стал читать. Какие-то подкасты. Блоги — вот в музыкальный блог «Афиши» заглядываю. Ну как все, в общем.
— И что вам из свежего понравилось?
— Сегодня вот, гуляя по улице, с большим удовольствием слушал весеннюю такую группу — «Птица и пчела» (имеется в виду The Bird and the Bee. — Прим. ред.)! Еще пластинка Джона Хопкинса.
— Я не знаю такого.
— А я случайно наткнулся — на сайте лейбла Touch, который всякой странной минимал-электроникой занимается, набрел на объявление о каком-то фестивале в Лондоне, и там был заявлен этот господин. Да он известный дядька оказался, даже с Coldplay что-то делал! В общем, он играет на фортепиано, и у него есть оркестровые камерные куски с электроникой. Примерно то же, что делает Рюичи Сакамото с Феннешем. То есть такая современная классическая музыка — но классическая в том только смысле, что там настоящий рояль. Ну и она могла бы звучать в филармонии при каком-нибудь более-менее продвинутом руководстве.
— А русских слушаете? Есть ощущение, что что-то происходит в здешней музыке?
— Есть, конечно! Жаль, конечно, что не всегда удается на концерты сходить. Из тяжелых много кто радует — скажем, группа «Морекорабли», такой веселый техничный состав, который наполовину состоит из участников группы «Сплин». «Мои ракеты вверх» нравятся, которых Андрюха (Алякринский, постоянный звукорежиссер Tequilajazzz. — Прим.ред.) записывал. Друзья их, очень милые ребята, Everything is Made in China, (шепотом) правда, немного вторичные. СБПЧ! Да полно талантливых людей. Кстати, посетил на днях вашу любимую «Комбу БАКХ». Ну отлично! Главный певец даже на прощание меня в щеку поцеловал. Там все срослось в забавный вечер — было 10 мая, все такое день-победное, плюс еще финал чемпионата мира по хоккею, о котором ребята говорили со сцены: мол, все, заканчиваем, идем смотреть. И песни, которые в исполнении кого-нибудь другого я не воспринял бы, с таким патриотическим содержанием, которое при этом не выглядело лозунгами «Наших» совершенно.
— Раз вы так за всем так активно следите, вы не могли не заметить, что 80-е вернулись в полный рост.
— Да, и это было совершенно предсказуемо. Коль скоро про 90-е забыли и поспешили затоптать их в грязь (я думаю, кстати, что скоро выкопают); раз по 70-м прошлись вскользь — 80-е возникли естественным образом; это обычное колесо истории. Ну и я, честно говоря, долго ждал этого момента. И сейчас ощущаю себя очень спокойно, потому что мы в принципе можем выйти и заиграть музыку, с которой мы начинали когда-то еще в группе «КСК» — и это будет абсолютно злободневно. Притом что мы так играли всю жизнь.

Ну и раз уж нам пообещали следующий альбом в духе того, что было до «Вируса» — в качестве иллюстрации пусть будет то, что было до «Вируса». В кадре, если я не ошибаюсь, мелькает автор лучшей русской песни прошлого года по версии премии «Степной волк».

Группа MGMT сняла клип на свою самую известную — ну, одну из двух — песню «Kids». Надо сказать, что, по моим личным впечатлениям, это не только самая известная песня группы MGMT, но и чуть ли не главная песня прошлого года вообще. Во всяком случае, сколько я в последнее время ни бывал в Европе, она играет реально из каждого утюга — из радио на Эйфелевой башне до автобуса во французской провинции и рингтона на Рамбле-дель-мар. А клип клевый, по-моему. Западные зрители очень переживают, что ребенок слишком натурально плачет от ужаса, и, мол, не пострадала ли психика малыша. В роли мамы, кстати, Джоанна Ньюсом (от которой давно ничего не слышно, а уже хотелось бы).

Еще одна новая песня Регины Спектор. Ну фиг знает. Какой-то немножко собачий вальс.

Новая песня The Gossip (вот эта женщина, если кто позабыл). Ну а что, для альбома с такой обложкой — в самый раз вообще-то; да и в отрыве от нее четко. 80-е рулят, как известно. Стилизация, да, ну а кто не стилизация? Зато все как надо.

Ну и чтоб не мелочиться — еще одна песня с нового альбома Tequilajazzz. Премьера состоялась в известном месте. Это номер первый с «Журнала живого», называется «Нервы». Начиная где-то с середины — по-моему, прямо очень хорошо.

Забыл вчера отметить симптоматичную деталь: десятилетие «Непопсы» почти совпало с выходом нового альбома Tequilajazzz — группы, которая для этого сайта была (да и остается, наверное) смыслообразующей и которая с тех пор, как этот сайт перестал существовать в классической конфигурации, молчала (и даже дольше). Я уже понял, что «Журнал живого», кроме меня, не очень много людей интересует — ну, что поделаешь; но уж здесь-то я про эту пластинку еще напомню не раз и не два. На этой самой «Непопсе» (в ее нынешней конфигурации) только что произошла премьера еще одной, после «Катастрофы», новой песни — «Остров». С разъяснениями автора.

Это самая немногословная, самая медленная и — по ощущению, не по хронометражу — самая протяженная песня пластинки; ее психоделический центр (по расположению в треклисте в том числе). Почему-то так вышло, что в качестве этих премьер были выложены две чуть ли не самые неторопливые вещи с альбома; там на самом деле все куда бодрее и, если можно так выразиться, хитовее. Ну и забавная штука: уж не знаю, осознанно это или нет, но «Остров» явно звучит как некая реплика к известной песне А.В.Макаревича про то, что сказки — обман.

Дали по секрету послушать тот самый новый альбом Tequilajazzz — он действительно существует, ура! Спасибо издателям — ну и музыкантам спасибо, конечно; есть за что. Первые впечатления не особо содержательные: альбом, по-моему, хороший. Такая крепкая и стойкая мужская рок-музыка — где слово «рок» употреблено в самом каменоломном смысле. Да, пожалуй, по звуку они не очень изменились, но это еще вопрос, надо ли было — и тут не так уж важно, сколько лет прошло с предыдущей пластинки. Потому что в отношении, так сказать, чистоты высказывания (не в отношении того, как это звучит, ни в коем случае) у меня эта музыка почему-то увязывается с последним альбомом The Smashing Pumpkins, который по страшной несправедливости мало кто любит, кроме меня и еще одного горячего поклонника Tequilajazzz. В том смысле, что вот выходят люди после долгого перерыва, берутся за обыкновенные гитары с барабанами — и играют так, что и рядом никто из тех, кто кроме них за те же инструменты с теми же целями берется, не стоял. Если говорить о Tequilajazzz — в этой стране так точно. Это, повторюсь, первые, самые общие соображения; надо дальше слушать и думать. А теперь — самое главное: премьера новой песни. Называется «Катастрофа».

Альбом, кстати, называется «Журнал живого».

Неужели?