Безотрадно, что каждый третий (если не второй) раз, прежде чем воспеть московскую гастроль какого-нибудь большого человека, приходится клеймить организаторов. Вдвойне безотрадно, что это приходится делать в случае Леонарда Коэна. Очередь на вход в Кремль растянулась на весь Александровский сад и двигалась не то чтобы быстро; в результате группа вышла на сцену, когда еще как минимум треть людей стояли на улице — я лично вошел в зал в конце четвертой песни, притом что был на месте в полседьмого (спасибо хоть, что песни длинные); некоторые опоздали еще больше. Понятно, что это наверняка связано с какими-то кремлевскими порядками, но получилось очень некрасиво, если не сказать хлеще; неужто нельзя было предусмотреть? Уж, верно, не первый раз в этом зале кто-то играет; уж, верно, не в первый раз организаторы кого-то привозят. Плюс к тому эта ситуация в итоге еще и закольцевалась с непредвиденным финалом: ровно в тот момент биса, когда должна была зазвучать «Famous Blue Raincoat», Коэн сказал, что, мол, извините, ребята, у нас режим и обстоятельства, так что все, «Closing Time», баста. Ну то есть это примерно как если бы во время концерта U2 Боно после «Where the Streets Have No Name» сказал бы: извините, нужно краба разбирать, так что «Moment of Surrender» и гудбай. Наверняка все это тоже с какими-то кремлевскими порядками связано или другими объективными обстоятельствами, и все же: вроде как жаловаться не на что — а осадок остался.
Притом что концерт-то был прекрасный. Даже, кажется, лучше, чем два года назад в Дании, ну или я тогда все глаза выплакал и толком никаких деталей не подмечал; мне показалось, что Коэн больше пел (а не только мелодекламировал) и больше играл на гитаре, а чего еще надо. Кузнечиком на сцену выбегал, опять же. Меньше шутил — это да; вообще конферанс, особенно во второй части, был сведен к минимуму — но это, вероятно, опять же с Кремлем связано, будь он неладен. А что касается музыки, то — ну да, ресторан. Но какой был смысл другого ждать? И потом — собственно говоря, ресторан — не худшее место, чтобы узнать несколько важных вещей о жизни, любви и смерти, не так разве? Коэн вообще ведь, как и многие большие поэты, мастер излагать самоочевидные, но малоприятные вещи таким образом, чтобы наступало смирение, чтобы красота обезболивала. Вот и с концертом примерно то же самое. Да, инструментальный состав примерно тот же, что у Стаса Михайлова, и звук недалеко ушел (ну то есть наоборот, конечно, в смысле кто от кого ушел). Но как же они деликатно, негромко, благородно, мудро — от этого слова тут никак не уйти — это все играют. Без театральных сцен совершенно — разве что дудочник местами чуть-чуть перебарщивал. Даже все эти соло и интерлюдии, которые будто для того, чтоб старик передохнул, сделаны очень ненарочито, очень спокойно. Даже весь этот свет с тенями на бахроме — он просто как отражение смотрится. И даже когда Коэн на колени становится — это, кажется, просто потому что песня такая, что нельзя на колени не вставать. Нельзя — и все.
И когда зал, который всю дорогу внимал не по-московски смирно и благоговейно, в нужный момент безо всякой команды целиком встал и зашелся в овации — это очень эффектно было. Хотя, пожалуй, самый великий момент — когда Коэн совсем один, в полной темноте, почти без аккомпанемента, под одну гитару, немного даже сбиваясь, пел «Avalanche». Вот это совсем уж из разряда «не забывается такое никогда».
(Перечитал сейчас стихотворение его, которое после концерта в Копенгагене тут зачем-то повесил, — ну вот ведь, а. Все знает, собака.)