Шарлотта Генсбур: «Мне показалось, я для Ларса слишком нормальная и скучная»
Фотография предоставлена пресс-службой агентства «Артефакт»
— Вы долго думали, прежде чем согласиться на роль?
— Мысли отказаться не было. Думал скорее он, Ларс. Я, прочтя сценарий, сразу поняла, что хочу, обязательно хочу. Но нужно было съездить в Копенгаген, чтобы он посмотрел на меня и решил. И после встречи я была уверена, что роли мне не видать.
— Почему?
— Он даже не смотрел на меня. Сидел, глядя в пол, говорил о своих страхах. А когда стал спрашивать про мои, я не знала, что сказать. И это так тянулось, тянулось. Мне показалось, что я слишком нормальная и скучная для Ларса, что у меня нет темной стороны. А он такой милый был, вежливый. Подарил мне два диска — «Зеркало» Тарковского и «Ночного портье». А через неделю где-то позвонил и сказал: «Очень хочу, чтобы вы снимались». Я потом нервничала, конечно, от неизвестности. Но сомнений не было, нет.
— А вы советовались с кем-то? С мужем, например, или с мамой?
— Конечно. Они, правда, не читали сценарий, читал только мой агент, так положено. А мой бойфренд — мы с ним принципиально не смотрим сценарии друг друга. Я ему начала что-то рассказывать, нечестно было бы не рассказать: в сценарии столько секса. Но он очень хорошо отреагировал. Сказал: давай без подробностей, работай спокойно и возвращайся.
— А что мама?
— О, мама так хотела, чтобы я эту роль играла. Я потом посылала ей эсэмэски с площадки: «Мастурбировала, бегала по лесу с криками, потом мазалась кровью…» Так смешно было. Мы вообще много смеялись.
— Триер не обижался? Сценарий же по мотивам его собственных переживаний во время депрессии.
— Он сам смеялся над всей этой кровищей. И потом секс — вот секс, это вообще до истерики смешно было. Другое дело, когда надо было плакать в кадре. И крики. Бедный парень, который все это записывал.
— Что происходило на съемках? Про триеровский метод много странного говорят.
— Мы не репетировали. Приходишь на площадку, и надо с ходу играть долгие сцены, пять-шесть страниц диалогов. Ларс после первого дубля всегда так смешно кивал и говорил: «Очень, очень плохо. Ну ничего, переснимем». Еще он часто винил собственный сценарий, диалоги особенно ругал. И просил все дубли играть по-разному — он же все на монтаже собирает. Это больше всего раздражало: вроде режиссер доволен, а ты толком не понимаешь что сыграла. Ларс когда заметил, что я к концу дня мрачная становлюсь, подошел и сказал: «Не переживай, моим актерам всегда плохо. Это нормально, поверь. Мне не нужна роль, мне нужно много маленьких кусочков, маленьких случайностей».
— А говорят, Триер давит на актеров.
— Я знала, конечно, что у них с Бьорк не сложилось. И говорили, он ненавидит актрис и вообще женщин. А он оказался очень добрый и хороший. Притом что не в очень хорошем состоянии работал, всегда была угроза, что на следующий день просто не сможет выйти на съемку.
— Он правда неважно выглядит. У него так плохо со здоровьем?
— Ну да. Он из этого не делал секрета. Ему явно было страшно неловко за свое состояние. Он был трогательный такой, беззащитный. Так хотелось помочь ему чем-то, а чем — непонятно.
— А когда вы увидели готовый фильм, это было то, что вы ожидали?
— Нет. Во время съемок я не увидела ни одного кадра. А когда наконец посмотрела — в Копенгагене при озвучании, — ну странно было. Я потом еще раз его с бойфрендом смотрела. Хотела его как-то подготовить, чтоб он в Каннах с ума не сошел.
— И он в итоге поехал в Канны? После всего, что увидел?
— Ага, поехал. Но когда мы вместе смотрели фильм, я себя очень плохо чувствовала.
— У вас же есть дети, а фильм отчасти про материнство. Вы подключали какой-то личный опыт?
— Не думаю, что между мной и героиней есть хоть какая-то связь. У нее, в конце концов, даже нет имени. Она и в титрах просто «Она». Эта анонимность спасала на самом деле. Я не спрашивала Ларса про прошлое героини и старалась не думать о своих детях. Я очень суеверна. А такой образ матери — это что-то личное у Ларса, думаю. Многие говорят, фильм женоненавистнический, а я в это не верю.
— Триер говорит, что отождествляет себя с вашей героиней.
— Конечно. И потому неправы те, кто говорит, что он женоненавистник. Все ее панические атаки и страхи — это абсолютно точно панические атаки и страхи Ларса. Я не знаю, почему Ларс выбрал меня, — по-моему, он ничего про меня не знал. Но мне кажется, в «Антихристе» я играю Ларса. Это его боль, его страдание, его страх.
— А трудно было потом изживать из себя этого персонажа?
— Нет, совсем нет. Я, правда, распустилась немножко: на съемках считалось, у меня трудная роль, потому можно было и истерики закатывать и так далее.
— Еще будете работать с фон Триером?
— Надеюсь. Он про новый фильм сейчас думает.