«Лучшие плоды висят повыше» – гласит норвежская пословица. Прилетев в осло с секретным заданием, Даниил Дугаев обнаружил лучшие музеи в пригороде, лучшие бары в рабочем квартале, а лучших зайцев – на острове посреди фьорда.

Сидя на холме Экеберг над Осло, трудно представить, что природа этих мест может заставить человека дрожать от страха. Панорама открывается исключительно мирная. Справа шумит город и торчит зеленая шляпа кафедрального собора. Слева растворяется в тумане плоский, как сковородка, Осло-фьорд. Прямо по курсу расходятся левыми бортами сухогрузы. Идет мелкий дождь – его не чувствуешь, но если снять капюшон, волосы промокают за десять минут. Капюшон, соответственно, надвинут на нос.

Между тем именно здесь, в районе Экеберга, прогуливался в 1884 году Эдвард Мунк, когда внезапно его «охватило чувство меланхолии». Здесь он услышал тот «ужасающий, нескончаемый крик природы», который «пригвоздил» его к месту и заставил сначала «вздрогнуть от ужаса», а потом встать к мольберту и написать «Крик», с которого теперь начинается всякая лекция об экспрессионизме. Меланхолию чувствую и я – такое уж здесь низкое серое небо, но природа сегодня молчит. Мунку-то повезло: в год, когда появилась первая версия картины, на Филиппинах взорвался вулкан Кракатау, наградивший Европу истерической серией огненных закатов.

Год назад техасский профессор Олсен провел целое научное исследование, определяя точку, в которой почувствовал вдохновение главный живописец Норвегии. Нелегко пришлось почтенному астроному: высота холма – 120 метров, и бедняга совершил не одно восхождение, пока не пришел к окончательным выводам. Олсен определил, что Мунк писал картину сразу с двух точек. Перила за спиной охваченного ужасом существа находятся внизу, у самого берега. Вид на фьорд написан со скалы – оттуда, где сижу я и мокну.

За спиной у меня Морская торговая академия – мрачное, похожее на замок здание с четырьмя башнями и флагом. За академией – камень, на котором сохранились рисунки пещерного человека: люди-спички, олени-палочки. За камнем – трамвайная остановка с объявлением: «Билеты продаются в магазине Seven-Eleven. 20 минут пешком». Разумеется, билетом я пренебрегаю.

Заячий остров

В Осло я приехал по делу, хотя любопытной барышне в аэропорту Гардермоэн сообщил, что спасаюсь от сезонного сплина. Истинная цель поездки – сфотографировать зайцев на островах в Осло-фьорде – могла бы вызвать у таможни определенные подозрения. «Понимаешь, – показал мне грубо смонтированную фотографию с сотней грызунов московский редактор книги про Норвегию, – зайцев там очень много. Нужен групповой снимок». Я согласился. И лишь подплывая к Грессхольмену на рейсовом катере, в компании воскресной школы – сплошь золотистые девочки с волосами до попы, – подумал, что дело может и не выгореть.

Катер отчалил, воскресная школа строем отправилась на пикник за ближайший холм, и я остался в тишине у столба с надписью «STOPP». Фьорд слепил глаза полуденным солнцем; на соседнем острове селяне укладывались загорать на плоские валуны. С двадцатых годов, когда здесь проводил каникулы юный Роальд Даль, жизнь в Осло-фьорде изменилась мало. Озираясь в поисках фауны, я углубился в сосновый лес.

Первого зайца – черного, с подпалинами – я застал за поеданием корешков у камня с загадочными граффити. Притворившись колодой, я подполз к нему слева и осторожно поднял фотоаппарат. Как принц, застигнутый в публичном доме, грызун закрылся лапой и с такой скоростью шмыгнул в кусты, что на матрице остался след, как от гоночного автомобиля. Я отправился по тропинке дальше и попробовал сфотографировать двух серых особей, которые, казалось, были всецело поглощены выяснением отношений. Не обращая внимания на мои успокаивающие жесты, пара попрыгала в овраг. Так же недружелюбно повели себя цесарки, гулявшие по каменистому пляжу, еж, проживавший в подполе запертой дачи, и животное неизвестной породы у трансформаторной будки.

Через два часа, весь в грязи и с единственным приличным кадром, я вышел из леса к заброшенной пристани для яхт. Среди каркасов шлюпок, лодок и катеров возвышался поставленный на рельсы потрепанный ботик. «Э.Мунк» – гласила надпись на лохматом, давно не крашенном борту. Присев на ржавую бочку, я чокнулся с художником припасенным в городе пивом Ringnes. Мимо с утробным звуком прошел пассажирский лайнер с британскими туристами в пробковых шлемах.

Я поведу тебя в музей

После неудачи с зайцами нужно было отвлечься, найти утешение в городской жизни. Если, однако, летом в Осло хорошо кататься на велосипеде, слушать концерты в Вигеланн-парке и валяться с книжкой на пирсе с надписью «Bњtservice», то осенью остается лишь гулять по музеям и питейным заведениям. Если подойти к этому основательно, то есть разбить город на квадраты и методично прочесать его с севера на юг, можно отлично провести время.

Настоящие деньги появились в Норвегии с нефтью, то есть во второй половине XX века. Как следствие, выдающихся художественных коллекций здесь почти нет. Зато морские музеи хороши и многочисленны: Музей викингов с выловленными в холодном море снеккарами, Музей полярного корабля «Фрам», на котором плавали Нансен и Амундсен, собственно Морской музей с десятками моделей шлюпов, пароходов и контейнеровозов и, наконец, музей «Кон-Тики», где хранятся плот «Ра-2», копия «Тигриса» и гитара, под звуки которой Тур Хейердал плыл из Марокко на Барбадос.

Впрочем, одна достойная галерея в Осло все же имеется. Это Музей Мунка, куда в последнее время стало модным являться с автоматом. Содержимое залов регулярно меняется: коллекция большая, целиком ее показать невозможно. Одним из редких полотен в постоянной экспозиции был злополучный «Крик», так что людям в черных масках, посетившим музей 22 августа, сверяться с графиком выставок не понадобилось. До этого последнего ограбления я относился к Мунку без энтузиазма, но картина, которую крадут исключительно во время Олимпийских игр (впервые это случилось во время зимней Олимпиады 1994 года в Лиллехаммере), заслуживает большего внимания. Именно «Крик» во плоти (один из экземпляров по-прежнему висит в Национальной галерее) привел меня на холмы Экеберга, где я попал под дождь и простудился.

Точки силы

Трамваи в Осло двух сортов: старые, похожие на московские, «шкоды», и новые – фантастические гармошки, роботы-гусеницы из японского мультфильма. Новые быстрее, но и у старых моторы форсированные. Спустившись с Экеберга, девятнадцатый номер влетает в город, свистит мимо сверкающего зуба Radisson SAS, мимо вокзала, вдоль Карл-Юханс-гата. За окном проносятся модерн, модерн, постмодернизм, модерн, тесные улицы с десятками кафе, бары, бутики, сюрреалистические скульптуры, блондинки, изучающие свои копии – манекены в витринах торговых центров. К счастью для жертвы насморка, трамвайная сеть объединяет все энергетические точки, где можно лечить простуду. В тот день я начал в пыльном ресторане Гранд-отеля. Кофе с коньяком стоил небольшого состояния, но я до сих пор не сомневаюсь, что встретил пару международных шпионов в отставке. За более крепкими средствами, приготовленными на основе водки, врачи отправили меня на двенадцатом номере в Грюнерлёкку – рабочий квартал, который по общеевропейскому закону культурного распределения превратился в район обитания студентов, художников и прочей жизнерадостной молодежи. Действительно, хотя Грюнерлёкка и похожа на Васильевский остров – прямые улицы, доходные дома с пастельными фасадами, тут костел, там сорванное объявление, – здесь почти накаждом углу есть заведение, где слушают «California Dreaming» благосклонные скандинавы с восьмидолларовым пивом в обнимку.

Наконец закончился вечер в одном из анархистских баров на Пилестредет – судя по всему, у главной сакральной точки Осло. В двух шагах от бара есть старый сквот, на кирпичном брандмауэре которого изображена гаргантюанская, черно-белая версия «Крика». Студенты-архитекторы нарисовали ее, спасая от разрушения дом, где родился Мунк. Роскошная мысль! Если все сложится удачно, лет через 200 и на мой дом в Петербурге повесят фотографию черного зайца с острова Грессхольмен.