Интервью: Брэд Бэлфор, IFA
Фотография: Санте Д’Орацио

Жизнь не стоит на месте, но Анджелина Джоли по-прежнему во много раз лучше всех остальных людей

 — Говорят, у вас на съемках все непросто было.

— Ну был момент, когда я врезалась головой в стену. Это было непросто, да. Вроде даже шрам остался.

— А русский вы выучили?

— Если честно — нет. Я бы выучила с радостью, но меня об этом не просили. Но я бы выучила. Русский… Он трудный, конечно, большинство слов поди выговори, но красивый, черт. И там одно и то же слово может довольно обидно прозвучать или, наоборот, очень чувственно — в зависимости от интонации.

— А ваши многочисленные дети — они ваши фильмы смотрят?

— А черт их знает, их столько, за всеми не уследишь. Половина точно видела, ну старшая половина. Еще я младшим девочкам показывала «Лару Крофт» первую, не всю, конечно, а только кусок, где я на стропах раскачиваюсь. У них на детском празднике что-то похожее показывали, и я решила похвастаться, что тоже так раньше умела. Они вообще регулярно просят что-то посмотреть, но вы же понимаете… Вот «Мистер и миссис Смит» возьмите — разве это можно детям? У них может не вполне адекватное представление о маме с папой сложиться. К счастью, мы с Брэдом оба по мультфильму озвучили в этом году, надо будет им принести диски, пусть пока думают, что мы мультфильмами зарабатываем.

— А мужа не смущает, что вы на съемках головой о стену бьетесь?

— Ну я же не специально. Мы познакомились на «Мистере и миссис Смит», так что оба более-менее в курсе, на что другой способен. В моем случае это значит — практически на все. Нет, конечно, произносятся какие-то обязательные фразы типа «Проверь страховку» или «Поосторожней там на крыше». Но я даже на крыше помню, что у меня семья, дети, а следовательно, нет морального права как-то по-идиотски погибнуть.

— А после того как по крыше бегаешь и стены пробиваешь, как потом детей воспитывать?

— Нормально. Дети про меня уже все поняли, да ну и я не ужасная же. Ко мне можно привыкнуть. Я бываю агрессивной временами, но чаще — сижу, жду детей из школы, чтоб с ними в переодевалки играть. А если съемки, дети берут штурмом гримерную, и когда у меня смена заканчивается, вы бы видели, в каком виде они оттуда выползают: в моих париках, разрисованные все.

— Тут по телевизору сказали, что вы после «Солт» не будете больше сниматься.

— Я такого не говорила и не скажу никогда — просто потому что глупо такое говорить.

— Но вас же сейчас очень трудно заманить в фильм?

— Я сугубо практическими соображениями руководствуюсь. Мы с Брэдом, так получается, работаем фактически посменно. Вот у него сейчас съемки, я сижу с детьми. Но месяца через четыре, думаю, уже начну лезть на стенку: захочется если не роль, то маленькую рольку, крохотную. Но сейчас, правда, надо другими делами позаниматься. Дети, они же растут, и их уже не потаскаешь с со­бой в рюкзаке, у них друзья, им хочется с ними общаться, так что придется жизнь под них перестраивать.

— То есть — конец путешествиям?

— Ой, ну я надеюсь, что нет. Хочется верить, я у них выработала здоровую аддикцию к перелетам и жизни в гостиницах. Тем более — ну я надеюсь, они когда подрастут, втянутся в те проекты, которыми мы с Брэдом занимаемся. Мы сейчас достраиваем клинику в Эфиопии, и во Вьетнаме одна планируется. Я очень надеюсь, что им в какой-то момент — в старших классах, допустим, — захочется, например, на год уехать и где-то поработать, в тех же клиниках.

— Кажется, в Vanity Fair писали, что Шило, ваша старшая дочка, решила мальчиком быть.

— Ну есть такая история, но, слушайте, ей четыре — так что выводы делать как-то преждевременно, я считаю. Пусть их в соответствующих изданиях делают. Она действительно требует, чтоб ее одевали как мальчика и чтоб стригли ее как мальчика. Был период, когда она еще хотела, чтоб ее называли Джоном, это, впрочем, позади. Нет, я понимаю, как все со стороны выглядит, — но знаете… Некоторые дети ходят в плащах и хо­тят быть как Супермен. А она хочет быть как ее братья. Мы ей не мешаем. Тем более, черт возьми, ей так идут мужские галстуки.

— Раз вы не уходите из кино, тогда куда вам хочется двигаться — ну какие фильмы делать?

— Я не оригинальна, вот, по-моему, «Мальчишник в Вегасе» — это дико смешно. Я, наверное, самый смешливый человек на свете. У меня, когда я беременная была, случались смеховые припадки — минут по 15. Я не преувеличиваю, мы к врачу обращаться думали, я физически не могла остановиться. Так что я хотела бы комедию сделать. Но, объективно говоря, я не очень хорошая комическая актриса. Все время хочется попробовать, но есть девушки, у которых это в сто раз лучше получается, зачем у них хлеб отбирать. А вот мужчину было бы интересно сыграть. Не переодетую женщину и не гея, а гетеросексуального мужика, на полном серьезе.

— А кроме «Мальчишника в Вегасе» вы что-то смотрите?

— Не особенно.

— А свои фильмы?

— Нет, почти нет. Этот, как его, «Особо опасен» до сих пор не видела.

— Как так?

— Ну конечный продукт — он всегда поро­ждает комплексы. Ты начинаешь думать, как ты выглядишь, какой у тебя голос, — а это лишнее, тогда нормально играть нельзя. Ну вы не подумайте, что у меня какой-то сдвиг и я ни один фильм свой не видела. Я, в конце концов, на премьеры хожу иногда. Вот «Солт» я видела, например.

— Кстати, про «Солт», вы там, конечно, здорово прыгаете и стреляете, но самое лучшее — это все-таки какие-то эмоциональные моменты, внутренние переживания…

— Ой, я знаю, что вы сейчас спросите. И нет — я никогда в жизни, ни на одних съемках, не пы­талась представить, что что-то случилось с моей семьей. Это не нужно, и это плохо, и это не помогает хорошо играть. То есть, ну, у меня были плохие моменты в жизни, мне есть что вспомнить, у меня мама умерла. В общем, я могу себе представить утрату, не втягивая сюда дорогих мне живых людей. Вообще — непонятно, зачем все эти личные чувства подключать. Вот перед то­бой на съемках лежит актер, весь в кровище, на полу — не выдумывай ничего, пожалей имен­но его. В «Солт» — этого никто не видел еще — там есть одна смерть, которую в итоге выреза­ли, она только на DVD будет. Так вот, это одна из моих любимых смертей в кино. Я не впариваю ничего, но когда диск выйдет, там эта сцена будет, полюбопытствуйте.

— А то, что вы в начале фильма блондинка…

— Это смешно было, хотя мне не идет, я знаю. Там нужна была исходная внешность, которую потом можно было бы быстро отбросить. И все ре­шили, что пусть будет блондинка с косой, такая стопроцентная американка, кровь с молоком.

— А вы вроде же с настоящими церэушниками общались, когда к роли готовились. Расскажите.

— Я, кажется, и так уже лишнего наболтала. А это правительственные дела, все серьезно, ну вы понимаете. Но самое интересное — это история про повседневные коммуникации с близкими. Когда девушка говорит мужу: «Я еду в командировку, но куда — не могу сказать». И когда возвращается, она не может рассказать, где была и что делала. И так продолжается по 15, 20 лет — весь их брак подчинен этим ограничениям, они никогда не могут до конца расслабиться, все время что-то скрывают. И когда они потом увольнялись из ЦРУ, главное облегчение связано как раз с тем, что теперь можно нормально за завтраком разговаривать, не боясь сболтнуть лишнего. А если дети еще — это вообще кошмар должен быть.

— То есть вы так не смогли бы?

— Ну я умею хранить секреты, если вы про это. Что значит «не смогла бы»? Я, в принципе, все могу.