Выходец из маленького городка в Карачаево-Черкесии Дима Билан стал последним проектом продюсера Айзеншписа — и снова успешным. Билан громко заявил о себе еще при жизни Айзеншписа, но окончательно стал королем русского R’n’B и главным русским поп-певцом из появившихся в нулевых уже после смерти продюсера — когда выиграл наконец для России «Евровидение».
— Это правда, что в студенческие времена вы попали на вечеринку, где был Айзеншпис, и просто запели на всю комнату, чтобы он услышал ваш голос?
— Ой, и вы туда же. Я думал, звонит культурное издание, может, хоть о чем-то интересном поговорим.
— А что вам интересно? Можем поговорить о том, как вы пытаетесь завоевать западный рынок.
— На самом деле все эти идеи, что нужно прямо сейчас ехать в Америку и писать там альбом, — они умерли. Это сейчас всего лишь вопрос статуса, а не что-то, что может тебе принести реальные дивиденды.
— То есть вы на успех на Западе не рассчитываете?
— Я бы не стал так резко высказываться. Просто музыка прошла через колоссальный кризис, и альбомы сейчас никого не интересуют. Если хочешь жирно выстрелить — запиши крутой трек. Этим можно гораздо большего добиться. Америка, житье-бытье там просто помогают расширить кругозор. Можно назвать это курсами повышения квалификации. Сейчас через интернет можно купить любую примочку и с ее помощью добиться мирового качества звука. Но музыку все-таки делают мозги.
— Мозги музыканта или грамотного продюсера?
— Сейчас происходят какие-то новые процессы. Исполнитель становится второстепенной фигурой. Вот, например, раньше певец звал модного диджея, чтобы записать хит, а теперь Дэвид Гетта приглашает артистов, которые ему нужны, и использует их как музыкальные инструменты. Певцы ведомые, а диджеи ведущие. Даже голос в электронной музыке становится не аналоговым, а цифровым.
— А у вас в этом электронном мире есть будущее?
— Главное — быть в курсе. Ну вот, например, раньше звук дрели казался отвратительным, а теперь вполне может превратиться в музыку, которая качает. Большие имена все равно никуда не денутся. Важно актуально звучать. Мы вот, например, ввели электронный бас. Я слушаю тот же минимал, изучаю тенденции, все это плавно вставляю.
— А ваш продюсер, Яна Рудковская, вмешивается в ваше творчество?
— Вы знаете, я человек, который не позволит даже очень близким друзьям влиять на мое мнение. Это важно, для того чтобы жить полной жизнью. Можно взять и вместо костюма 48-го размера натянуть на себя костюм 46-го. Нормально, в принципе, только через какое-то время начинаешь ощущать себя неполноценным. Поэтому с Яной у нас есть такой мысленный консилиум.
— То есть вы про музыку, а Яна про бизнес?
— Я не люблю говорить о деньгах, когда дело касается музыки. Это мое кредо с самого начала. У меня даже был такой случай — хорошие, интересные и даже в какой-то степени известные люди, пишущие музыку, передали мне диск с песнями. И на нем было написано: «Песни на продажу». Я этот диск, не открывая, выбросил в помойку. И когда такие разговоры все-таки вести приходится, я прибегаю к помощи Яны, так как артист сам себя продавать не может. Поэтому в нашей с Яной сотрудничестве она своим здравым профессиональным умом ведет эту часть бизнеса. А что касается музыки — этот аспект контролирую полностью я.
— Давайте все-таки чуть-чуть вернемся назад. Вы помните, как появилась песня «Невозможное возможно»?
— Это был 2006 год, я собирался на всем уже хорошо известный и даже изрядно поднадоевший конкурс — «Евровидение». Я готовил песню, которая тогда мне приглянулась, — «Never Let You Go». И тогда же мне принесли «Невозможное возможно». Я на нее внимания не обратил. Мне показалось, что она какая-то слишком простая… Ну такая — совсем наивная. Хотя по степени наивности она мне тогда вполне соответствовала. Я не хотел ее записывать категорически. Но Яна очень долго уговаривала и в последний момент сказала: «Ну ради меня». И я сдался. Композитору очень не нравился текст: именно вот это сочетание — «невозможное возможно». Он говорил: «Нвзмжн взмжн… Что это вообще такое?» Я отвечал: «А по-моему, прикольно». Ну не казалось мне, что там слишком много Ж. А дальше мы сидели с режиссером Гошей Тоидзе в кафе и придумывали, как передать состояние беззаботного и счастливого человека. Потому что даже если человек с ног до головы концептуальный, какие-то эмоции он понимает однозначно. И мы решили, что в клипе я должен ходить по городу…
— С блаженной улыбкой.
— Скорее безмозглой, я бы сказал. Вот я и ходил.
«Композитору очень не нравился текст. Он говорил: «Нвзмжн взмжн... Что это вообще такое?» Я отвечал: «А по-моему, прикольно»
— А как Яна появилась в клипе?
— Послушайте, мы все так любим сниматься в роликах. (Смеется.) Это же так интересно.
— Еще одно проявление продюсерской воли?
— Хочу вас поправить. Яна не продюсер, она — компаньон. Когда мы начали работать, я оказался в очень дурацкой ситуации: не очень разбираясь во всяких продюсерских тонкостях, я попал в центр очень странного скандала.
— Вы имеете в виду смерть вашего первого продюсера Юрия Айзеншписа и вопрос об авторских правах?
— Мне звонили многие продюсеры, но я на тот момент уже общался с Яной. Она и ее семья очень настойчиво предлагали работать с ними.
— Семья — это Виктор Батурин?
— Да. У них было три тезиса: не подписывать документов никаких совместных, сделать концерт в память о Юрии Шмильевиче и последнее — это то, что она не будет называться моим продюсером. Наверное, после Айзеншписа сразу называться продюсером было бы нечестно. Я не хочу в такие дебри залезать. Одним словом, мы ударили по рукам. И я был удивлен, с каким рвением Яна взялась мне помогать, потому что эта компания (принадлежавшая вдове Айзеншписа, которая считала, что права на бренд «Дима Билан» принадлежат ей. — Прим. ред.) начала рассылать всем письма с просьбой, чтобы меня сняли с ротаций. Мы ходили всюду, убеждали, что мы продолжаем работать. Прибегали к помощи адвокатов, которых я себе в тот момент позволить не мог. Через какое-то время я сказал: «Яна, ты можешь это сделать. Давай ты будешь продюсером». А теперь мы перешли в новую фазу, мы компаньоны.
— На английском вы поете регулярно. Но в Америку, кажется, передумали перебираться?
— Послушайте, и Америка, и Европа уже едут сюда. Сейчас мы живем в ситуации — гора идет к Магомету. Магомет слишком долго ездил в горы, теперь пришло их время. Зачем мне туда уезжать? Я уже со столькими людьми познакомился, со столькими попел. Вот недавно Эрика Баду приезжала в Барвиху, я вышел на сцену, мы с ней спели, я был у нее на бэк-вокале.
— А может такое случиться, что через десять лет вы поменяетесь местами, и Эрика Баду будет на подпевках у вас?
— Слушайте, я предпочитаю не заниматься такими глупостями и не говорить о том, что будет завтра. Это очень наивно. А я уже вроде не в 2006 году.
«Я в песню «Невозможное возможно» очень верила, и когда Дима мне сказал: «Я не буду петь этот попсовый боевичок», я попросила: «Просто для меня ее запиши». Он ответил: «Хорошо, пусть она будет в альбоме, но петь я ее не буду». И только когда во время концерта он увидел, что именно эта песня вызывает самую бурную реакцию, Дима начал к ней присматриваться. Есть даже запись, как на стадионе толпа в двадцать тысяч человек вызывает Диму, скандируя «Невозможное возможно». Успех этой песни, безусловно, в слогане, и если бы мы его запатентовали, компания Adidas у нас бы его не украла для своей рекламной компании.
Изначально я не была Диминым продюсером, я ему просто помогала. Продюсером меня потом назвал сам Дима, когда увидел, каких результатов мы добиваемся вместе. До этого я занималась модой, салонным бизнесом и к продюсерскому делу отношения не имела. После смерти Юрия Шмильевича Дима пришел ко мне и сказал, что бывшая жена Айзеншписа утверждает, что Дима должен работать именно с ней. Он этого совершенно не хотел, потому что понимал, что это путь в никуда, что он превратится во второсортного артиста. И я решила ему помочь. У меня не было никакого продюсерского опыта, был нюх. Я чувствовала тенденции, чувствовала, что именно нужно делать.
В начале проблем было невероятное количество. Мы судились сначала с Ковригиной (Елена Ковригина, вдова Юрия Айзеншписа. — Прим. ред.). Затем с Батуриным (Виктор Батурин, бывший муж Яны Рудковской. — Прим. ред.), все выигрывали. Пришлось поменять Диме имя, по паспорту он стал Дима Николаевич Билан. И нашим врагам в итоге пришлось успокоиться.
Участие в «Евровидении» — это целая наука, которую нужно было изучить. Вторая песня, с которой Дима ездил на конкурс («Believe». — Прим. ред.), появилась почти случайно. У нас была композиция «Porque aun te amo», которую нам написал латиноамериканский композитор Руди Перес, и он не знал, что по условиям конкурса песня не может быть обнародована. А после того как мы ее представили на пресс-конференции, музыкальные эксперты выяснили, что один аргентинский певец ее уже исполнял. Это было нарушением правил. Дима как раз летел в Америку. И газеты наши пестрили заголовками: «Билан подставил Россию». Я ему сказала по телефону: «У тебя есть одна ночь, чтобы написать песню, записать ее и прислать мне демо». И они с Джимом Бинзом из команды Тимбаленда за ночь написали «Believe». Эта песня появилась на фоне судов, скандалов, моих разборок с Батуриным, который мешал нам повсюду. И так как я знала, что Диме очень тяжело, я собрала команду, где был потрясающий скрипач Эдвин Мартон, был артист Дима Билан и был великий спортсмен Евгений Плющенко. Я не сомневалась, что мы победим: у нас была мощная песня, уникальный номер и команда.
Других женщин в продюсерской среде я что-то не вижу. Могу сказать, что это очень тяжело. Это совершенно не женское дело: нужно иметь такую продюсерскую чуйку, такую акулью хватку… В Америке все друг за друга радуются, а в России, если кто-то ошибается, сразу затопчут и выкинут из первого эшелона звезд. Очень сложно при этом оставаться приличным человеком. Конечно, я понимаю, насколько я, Дима и мой супруг Евгений Плющенко раздражают своих конкурентов. Но, друзья мои, если не будет нас, ваша жизнь будет неинтересной. Вам не с кем будет конкурировать и не на кого будет равняться».
Интервью: Елена Ванина