«Аронофски человек принципов, как ­го­ворится, боец. Умеет рисковать ­головой»

— Вы вчера красиво в программе «Время» выступили.

— Считаете? Мне тут все говорят, что весело получилось, я сам не видел, мы гулять поехали после съемок. Там очень ­милая девочка была, красавица.

— Она обычно сидит как фашистский диктор и читает ­металлическим голосом информационные сводки, а с вами ­хихикала, как школьница. Как вы это делаете?

— Да я ничего такого не делал. Я вообще не знал, что она обычно серьезная, хотя сейчас вспоминаю — черный пиджак, да. Ну в этом что-то есть даже, тоталитарный стиль, знаете…

— Вы были знакомы с Аронофски до «Рестлера»?

— Нет, но много про него слышал. Что он человек ­прин­ципов и, как говорится, боец — умеет рисковать головой, идти напролом, когда это нужно для фильма. Ну и я смотрел в свое время «Пи» и «Реквием по мечте», конечно.

— А как он вам объяснил, чего он от вас хочет?

— Он не объяснял ничего. Он сказал… Сейчас он ­откре­щивается от этой фразы, потому что он вообще тактичный, вежливый парень, но я слово в слово запомнил. Он сказал: «У меня есть кино. Ты просрал карьеру, так что если хочешь со мной работать, делай то, что я говорю». А пока я думал, как на это можно отреагировать, он добавил: «Да, а еще мне под тебя никто денег давать не хочет. Но я найду. Если будешь по-человечески себя вести». И я сказал: да, хорошо, ­буду.

— И все?

— Нет, так просто ничего не бывает. Я поехал в Майами, тренироваться, а через месяц Аронофски позвонил мне и сказал, что денег у него нет и люди, которые с деньгами, решили меня заменить на Николаса Кейджа.

— Смешно, Кейдж же начинал как ваш младший братик в «Бойцовой рыбке».

— Вам, может быть, и смешно, а мне в тот момент так совсем не показалось. Меня тогда вообще сложнее было рассмешить, чем сейчас. Но прошел месяц, и у Даррена с Ником что-то не сложилось — и они вернули меня.

— Рестлинг же специфически американская вещь, его никто не понимает, кроме американцев.

— Это действительно немножко трудно объяснить: казалось бы, какой смысл в спорте, где все заранее расписано и исход ясен. Но это очень важная, специфически американская по менталитету штука. Удивительно, но рестлинг в Америке давно ­победил бокс в плане народной любви. Заполнить стадион на боксерский поединок — это большая проблема, а на рестлинг по 80 тысяч человек набивается.

— А что за люди на него ходят?

— Да самые разные. Я не ходил, впрочем, никогда.

— А ваши противники — это ведь настоящие рестлеры?

— Да, все борцы в фильме настоящие. Ужасно занятные ребята, очень милые в общении: если в боксе ты должен убить другого парня, то там парная работа, как в балете. И то, что в фильме показано, как у людей, которые друг друга в фарш мордуют на ринге, за его пределами какие-то нежнейшие, трогательные отношения — «Тебе не очень больно было, когда я тебя столом треснул?» — это все на самом деле так. Потому и рестлерское сообщество фильм очень хорошо приняло. Мне чудесное письмо пришло от Дуэйна Джонсона, который Скала, ну вы знаете. И олдскульные люди — Родди Пайпер, ­например, — мне написали, страшно приятно было.

— А у рестлеров, с которыми вы снимались, правда все так плохо, как в фильме?

— Вообще-то да. Как и у более-менее всех профессиональных спортсменов. Боксерам немного полегче, а рестлеры — я думаю, для 70–80 процентов из них все заканчивается довольно-таки фигово.

— Все более-менее решили, что вы в «Рестлере» играете ­самого себя. Вам не обидно? Это как-то преуменьшает то, что вы сделали как актер.

— Мне не обидно, нет. Я знаю, Аронофски по этому поводу сильно волновался. Не во время съемок, а когда начали награды раздавать. Он боялся, что все скажут: «А, ну Микки Рурку раз плюнуть такое сыграть, он сам такой».

— А вам трудно фильм дался?

— Я не устаю повторять: это мой самый трудный, самый ­болезненный и самый лучший фильм. Мы его всего месяц ­снимали, но за этот месяц ни одного, ни одного, б…дь, дня ­легкого не было — в физическом и в эмоциональном плане.

— Ну то есть вы себя преодолевали. А я сейчас вспомнил почему-то, как в «Сердце ангела» вы выходите против Де Ниро, такая как бы актерская дуэль, и тот весь из себя в образе по Станиславскому, а вы как будто покурить вышли… 

— Да, я помню, хорошая сцена, правда. Там много было разговоров, что мы вроде выясняем, кто круче, но ничего такого не было на самом деле. А что я не напрягаюсь, ну… Я стараюсь не разглагольствовать про актерское мастерство, но одну вещь точно могу сказать: тут, как в боксе, нельзя быть напряженным. Ты можешь быть сколь угодно хорошим боксером, но если не умеешь расслабиться на ринге, выдохнешься — и все, убит. И когда актер старается изо всех сил, он думать не может. Я, кстати, не стал бы насчет системы Станиславского так пренебрежительно: много жулья ею прикрывается, но лично меня бы без нее не было вообще. Мы с Дарреном бились лбами на этот счет — я когда придумал герою слуховой аппарат, потому что борцы правда часто глохнут, он сперва взвился: «Никакой станиславской бутафории, ни за что!»

— А что у вас дальше? Ну кроме «Железного человека-2».

— Буду делать кино по своему сценарию, я его 20 лет писал, называется «Дикие лошади».

— Расскажете?

— Там два брата, они гонщики-мотоциклисты, не виделись 14 лет, один умирает — ему осталось три недели, и они готовятся к последней гонке вместе.

— А у Сталлоне в том фильме, где у него все-все-все — Ван Дамм, Джет Ли, остальные, — вы там правда будете?

— Да, мою роль отсняли уже. Сталлоне, знаете… Я когда был в полной жопе, в самом неметафорическом из возможных смыслов — двадцати центов в кармане не было, он мне дал роль в ремейке «Взять Картера». Так что когда он сейчас позвонил: «Будь другом, два съемочных дня», я понял, что надо вернуть должок. К тому же он мне разрешил самому написать себе роль, так что это чистое удовольствие.

— Вам никогда не казалось, что старый фильм Уолтера ­Хилла «Джонни-красавчик», где вы сперва страшный урод, потом вам чинят лицо, а потом обратно его ломают, как-то предопределил вашу судьбу, что ли?

— Ну да. Это так очевидно, на поверхности лежит, в ­сущ­ности. Только лучше про это не думать, а то можно совсем в нездоровый мистицизм впасть. Мы с Уолтером, кстати, надеемся сделать кино в будущем году, называется «Святой Винсент» — про профессионального убийцу и его сложные отношения с католицизмом. Опять все будут говорить, что я сам себя ­играю.