Зачатьевский монастырь мелькнул в стеклянной двери и пропал. За дверью — минималистичная стойка охраны и ведущий налево холл. Поднимаюсь по пустой эшеровской лестнице на второй этаж. Ни души. Перед глазами стоит автомобиль, который я видел перед входом. «Мерседес»? Вряд ли. «Роллс-ройс»? Исключено. На следующем этаже оживление. Несколько человек тонут в вечернем солнечном свете. Торопясь за уходящим освещением, фотограф отдает приказы высокой светловолосой женщине. Съемка вскоре заканчивается. Я здороваюсь с ней. Очередная лестница. Заходим в кабинет. Чай, кофе? Чай. Приносят кофе.
С порога она начинает деловито рассуждать: «Это пространство изначально задумывалось как галерейное. Мы не использовали первое попавшееся помещение. Здесь работал интересный архитектор. Это пространство — его фантазия и наша смелость». Последняя фраза звучит несколько неестественно, как слоган ремонтной фирмы: «Наша фантазия — ваша смелость». Я спрашиваю Марианну, что именно в архитектуре — их смелость. «Я хотела, чтобы пространство было большое и чтобы оно выглядело именно как галерейное».
— А какая самая лучшая галерея? В мире?
— Наверное, White Cube.
— Да, такая ассоциация возникает…
— Правильная ассоциация. Когда туда попадаешь, сразу понятно, что это галерея, а не какая-то трехкомнатная квартира, которую переделали под галерею. Для современного, даже для актуального искусства важно, чтобы пространство, в которое вы попадаете, настраивало вас на нужную волну и давало понять, что это не магазин, не мебельный салон, не бывшая коммуналка. Начинка в галерее имеет большое значение, но хорошо, когда есть возможность создать еще и пространство.
Марианна говорит, что последний раз была в Лондоне год назад, вспоминает что-то про Тейт-Модерн. Обсуждаем разницу между Лондоном и Нью-Йорком — в смысле качества галерейных пространств. Протокольная часть вроде закончена, и я перехожу в наступление: «А чем вы раньше занимались?» «Я очень долго была просто женой, потому как у меня семья и трое детей, но искусством и его коллекционированием я увлекаюсь давно», — проговаривает Марианна практически без запинки. Я спрашиваю о составе ее коллекции. После четырех этажей концептуального стекла и бетона в новостройке на Остоженке я надеюсь на многое. На Леонардо, на Клода Моне, хотя бы на живопись Уорхола — но в ответ получаю морковный кофе из каких-то шестидесятников и незнакомых скульпторов. Меняю тему: в надежде на то, что в разговор вклинится знакомое имя, спрашиваю, кто натолкнул ее на идею собирать искусство. Безрезультатно. «Обстоятельства моей жизни. Мне нравятся красивые вещи. Мне нравится себя чем-то таким окружать. Когда вы приобретаете квартиру и начинаете оформлять в ней пространство, вы в числе прочего приобретаете искусство. Конечно, есть люди, которые специально собирают коллекцию, и я знаю таких в Москве. Но они, на мой взгляд, фанаты. Это правильно, потому что искусство должно увлекать вас, захватывать, чтобы был драйв. У вас ведь есть коллекция?» — «Естественно, — я подпускаю в голос вальяжные нотки. — Но я бы с удовольствием собирал больше». — «Абсолютно верно. Вы собирали бы больше, если бы была возможность. Я абсолютно уверена, что мы с вами подружимся и ваша коллекция будет разрастаться».
Дальше, скорее, по моей вине, течет мутноватый, неинтересный диалог: непонятно какое искусство, путешествия, Москва-Петербург, форма и содержание. Я пью кофе и мну в руке темно-синюю салфетку. Спрашиваю про черный диван от Захи Хадид и — случайно зацепившись за нее взглядом — про лестницу, ведущую я уже сбился на какой этаж. «Там небольшая комнатка — мастерская для художников, которые будут к нам приезжать». Наверное, там будет жить Бугаев Африка, когда приедет на свою выставку, думаю я. Вернувшись, таким образом, к архитектурным проблемам, мы обсуждаем и Заху Хадид, и общие проблемы современной архитектурной мысли, и конкретную строительную ситуацию в Москве. Я иду на очередной круг: «А что все-таки у вас дома висит?» Марианна не сдается: «Много чего, но мне бы не хотелось говорить о себе как о частном коллекционере. Это ведь разговор о галерее, а не обо мне».
— Именно что о вас.
- У меня есть Пикассо.
- Расскажите хотя бы про Пикассо, и покончим с этим.
- У меня есть «Голубь мира» Пикассо, есть Шагал, — на слове «Пикассо» голос Марианны торжественно задрожал. — Эта коллекция складывалась годами. Я не люблю о ней говорить. Говорить о картинах немного неприлично; их надо видеть. Например, вы встречаете человека, а он весь увешан часами, бриллиантами, у него хорошая машина — и все это у него напоказ.
Я начинаю быстро осматривать ее на предмет часов и бриллиантов. Ничего такого. Она продолжает: «Картины — вещь интимная. Они есть у меня, я живу с ними, они мне нравятся. Совсем необязательно знать об этом всем остальным. Это моя коллекция».
Где она живет? «В этом же районе. Я живу отсюда в ста метрах. Этот район мне нравится и всегда нравился». Далее следует пространное рассуждение о том, что район Остоженки прекрасен, потому что малоэтажен, что возник он еще во времена Ивана Грозного, что интересен энергетически и как место для прогулок. Интервью подошло к критической точке вопроса о творческих планах.
— А какая у вас мечта относительно этой галереи? К примеру, привезти выставку Дэмиана Херста и продать все работы.
— У меня есть наполеоновские планы.
— Самый наполеоновский?
— Я хочу сделать большую выставку Пикассо.
— При этом вы начинаете с видеоарта?
— Есть масса вещей, которые вам не нравятся, но имеют право на существование.
— Нет, видеоарт мне как раз очень нравится. Я не могу понять, как связаны выставки видеоарта с Пикассо. В галерее White Cube никогда бы не додумались сделать выставку Пикассо.
— Может быть, но мне было бы интересно. Я же ведь не всего Пикассо собираюсь привозить, потому что я не антикварный салон. Есть некоторые вещи, я не буду вам сейчас о них говорить, которые мне бы хотелось привезти в Москву, потому что их не видел никто. Поверьте. Мы не зря называемся галереей актуального искусства.
— Актуальное — это все, что актуально для вас?
— Актуальное — все, что… Ну можно, конечно, и так утрировать, потому что галерея — моя.
Это было понятно и не требовало дополнительных пояснений. Однако мы сидели еще несколько минут. Она — с чувством хорошо выполненной работы на лице, я — с кофейной горечью во рту и темно-синими бумажными крошками на брюках. Я попрощался, раскрутил в обратную сторону все четыре этажа, преодолел холл, открыл дверь: напротив — купола монастыря, уже без солнца. Перед дверью стоял необыкновенный автомобиль: длинный, серый, со светлым салоном и буквой M на капоте. «Майбах». 62-й. Не знаю — чей.