Фотография: Руслан Кривобоков/STF
— Вы до сих пор во всех этих дрязгах по поводу Союза не участвовали, а тут вдруг возглавили альтернативный.
— Там было все очень странно построено на любви или нелюбви к Михалкову. Все это выглядело как кухонные разборки, и я в них отказывался участвовать. Сейчас эта история, по сути, является отдельной организацией, которая никак не пересекается с Союзом кинематографистов даже по интересам. Это, по сути, профсоюз, который будет обслуживать интересы гильдий — режиссеров, операторов и прочих работников кино. Это про бытовуху; например — где взять хороших специалистов второго плана, операторов, осветителей, гримеров, которых у нас попросту нет.
— То есть михалковский Союз таких вопросов не решал?
— В том-то и дело, что не решал. Мне кажется, беда той условной организации, в которой я никогда не состоял, в том, что они устарели по той причине, что у них есть собственность. У нас же как: если у кого-то что-то есть, люди сразу превращаются в гаражный кооператив и целыми днями обсуждают, кто неправильно припарковался и чей гараж больше. Дело тут не в людях, а в советской системе, которая не работает. Важно, что наш новый Союз не предполагает никакой собственности. Условно говоря, очень хочется найти место для Музея кино. Но если это получится, помещение ни в коем случае не будет собственностью Союза — оно будет принадлежать Москве или самому Музею.
— А как Союз ваш будет вести себя относительно новой системы распределения государственных денег в кино?
— О, это всех волнует. Да, есть восемь мейджоров, и им одним должно выделяться финансирование. Но непонятно, как эта система будет работать. С одной стороны, это нормальный шаг в условиях рынка. Есть восемь продюсеров, которые зарекомендовали себя тем или иным образом. Они делают достойное кино, кино, которое приносит деньги. Логично — отсечь тех, кто делает никому не нужные фильмы. А с другой стороны, отчетливо ясно, что когда государство все это затевало, они не об этом думали, а о том, что держать под контролем 150 продюсеров невозможно, а надавать восьми людям по башке и сказать им, что и как надо снимать, — гораздо проще.
— И вы получаетесь этакой оппозицией, которая будет думать, как государство перехитрить?
— Мы никакая не оппозиция — в том-то и дело. Мы не должны решать никаких политических вопросов. Мы должны заниматься вопросами только творческими и техническими и не лезть ни к правительству, ни к тем, кто против.
— Новую систему финансирования кино приняли уже чуть ли не год назад. Она как-то заработала?
— Пока нет — фактически эти деньги никак не освоены. Сейчас мы поймем, какое кино на них снимется и куда денутся небольшие продюсеры — пойдут ли к этим восьми большим людям. Изначально, кстати, это ведь Сельянов предложил, чтобы отсечь всю глупость и нелепость, на которую даются деньги. А теперь неясно — сможет ли тот же Сельянов продолжать снимать условный «Груз 200».
— А почему нет?
— А потому что уж слишком теперь эти восемь студий приблизились к государству. Ведь когда «Груз 200» вышел, возникло дикое недовольство — мол, как такую гадость, которая позорит историю нашей великой страны, можно было снять на государственные деньги. Государству нужны более позитивные, патриотические картины. Так что, вполне возможно, их и станет больше в самое ближайшее время.