— Как вы себя чувствуете?
— Я когда-то часто повторял, что искусство — не лекарство, а боль, оно скорее фиксирует острые точки в социуме, чем дает рецепты. Боль меня и выручила: организм напрягся — и кости остались целы. Нос вправили, остальное — вопрос времени.
— Какая была первая мысль, когда вас начали бить?
— Я в юности много дрался, но тут было по-другому. Я себя чувствовал просто грушей. Это были не хулиганы, профессиональные люди, у меня была одна мысль — сохранить себя. Я сколько мог прикрывался, тогда один поднял меня за волосы и ударил ботинком по лицу, другой стулом начал бить, а третий — что самое болезненное — бросил мне в ребра компьютер.
— Как думаете, кто это вас?
— Какая-то националистическая организация, у которой есть свое боевое крыло.
— А за что?
— С их точки зрения — всегда есть за что. Когда мы выиграли суд по «России-2», были звонки: «Ты еще пожалеешь, что выиграл. Мы с тобой другими средствами будем разбираться». Потом, когда я в Общественной палате делал доклад о ситуации с национализмом, тоже была волна угроз. Я даже взял себе охрану, но неловко как-то на вернисажи с бугаями ходить.
— Все, что вы делаете, даже самые какие-то положительные вещи, воспринимается в общественном сознании как политпроект. Не ужасно так жить?
— Я контролирую только то, что я сказал, и даже не пытаюсь спорить с оценками, которые дают другие.
— Ну а вот когда сейчас в интернете говорят, что вы сами это все устроили, что это ваш пиар. Каково вам это?
— Это, конечно, неприятно, но это не моя проблема, а общества, которому реальные процессы кажутся искусственными. Все люди, которые меня знают, они понимают, что ни ради каких целей я бы не стал уничтожать ни одного произведения искусства. Тем более наносить себе физический ущерб. А так каждый говорит то, что ему выгодно. На kavkaz.org написано: «Сотрудники ФСБ разгромили галерею». The New York Times пишет: «За рисунки голого Путина разгромлена галерея». В Грузии пишут, что разгромлена выставка грузинского художника.
— Проблема с различением реального и искусственного — разве это не результат ваших же политтехнологий?
— Был момент очень важный — кампания 1996 года, — когда эти технологии появились. Да, в этом матче судья был на нашей стороне, но все равно это была игра. Была другая команда, и нужно было забивать гол. А сейчас зачем играть, если можно посадить, не пустить, наслать налоговиков, в крайнем случае — боевиков.
— А вот ряд ваших клиентов: Ельцин, Лебедь, Кириенко, Путин, Глазьев, Кучма — в нем есть какая-то логика? Или это просто заказы — и все?
— Сейчас логику можно выстроить любую. Но объективно до 2002 года мы с Глебом Павловским были соучредителями Фонда эффективной политики, и в этом нашем тандеме он формировал портфель заказов, а я скорее их выполнял. Потом, это же не общественная деятельность, в которой ты выстраиваешь идеологию, а затем ищешь наиболее точно соответствующую ей политическую силу. Это коммерческая деятельность.
— Тем не менее часть этих заказов была связана с построением конструктивной националистической оппозиции…
— Знаете, выборы — это игра. Ты ее можешь по-разному построить, но ее идеологический контент тебе поставляет электорат. Ты выдумываешь стратегию игры, а не сами фигурки.
— Вы не жалеете, что помогали этими фигурками играть, — в связи с тем, что случилось сейчас?
— Дело не в сожалении, а в разных ипостасях, между которыми происходит внутренний конфликт. Он обострился, когда 18 депутатов «Родины» потребовали запретить выставку «Россия-2». Но через «Россию-2» я его для себя и решил, сформулировав собственную идеологию. И все мои ошибки приводили потом к положительным результатам. Так что отменять ничего не хотелось бы. Как говорит Глеб, свою биографию надо нести достойно.