Фото: предоставлено агентством JMGroup
Когда б скрестить Брюса Наумана с Джеффом Кунсом — но чтобы без глубокомысленной позы первого и без самодовольного лоска второго, — получим Нобла и Вебстер. Останется добавить немного специфической панковской грязнотцы, чернухи, отличающей большинство британского искусства 90-х, пресловутых young british artists; что-нибудь того же тона, каким Сью Вебстер подводит глаза или Тим Нобл красит волосы. И все, картина готова. Она обязательно должна переливаться усеивающими ее там и сям лампочками (это нобл-вебстеровская фирма, множество мелких лампочек), и на нее почему-то неловко будет смотреть. Не из-за лампочек. Вблизи окажется, она состоит из той же дряни, что и нобл-вебстеровские автопортреты; выглядит это как груда мусора — да что там «выглядит», грудой мусора и является: банки, бутылки, кости, дохлые птицы и крысы; все то, что англичане обозначают многозначным, потому плохо переводимым понятием rubbish. Означающим нечто достойное презрения, притом небольшого презрения, секундного, не дай бог переоценить и зациклиться. Вся эта дрянь, сваленная на полу посреди зала и подсвеченная сбоку мощным фонарем, оказывается, отбрасывает на стену тень, складывающуюся в силуэты некой романтической пары — то как-то коммуницирующей, то пребывающей в явной размолвке. Чувство неловкости перед видом мерзости обернется неловкостью от подглядывания за чужой интимностью; неожиданный переход от трэша к высокопарности, от люмпенского китча к изящному искусству, способность представить мерзость дня нынешнего как новый извод вечных сюжетов — это вообще конек лондонского дуэта. И еще чтобы лампочек, лампочек сияло побольше.