3 апреля в Историческом музее открывается выставка «Москва–Берлин/Берлин–Москва. 1950-2000. Современный взгляд»
Выставка «Москва–Берлин» проходит в Историческом музее, но по сути отрицает историю как способ восприятия искусства. Это все равно музей, потому что из всего русского и немецкого искусства второй половины XX века сюда попали самые важные вещи – отборные, сильные, значительные; много просто очень больших (чтобы загрузить их в ГИМ, пришлось вынимать окна второго этажа). Но выставка отрицает простую историческую хронологию – в каждом зале сталкиваются работы разных стилей и времен, и у каждого зала своя тема: «Гибель богов», «Раны войны», «Тело и пустота». Куратор выставки Екатерина Деготь специально для «Афиши» провела экскурсию по главным залам «Москвы–Берлина» и объяснила, что означают их названия.
В вестибюле посетителей встречает странная парочка: В.И.Ленин и скульптура Джакометти. Изможденная фигура, которая в Советском Союзе служила символом антигуманного западного искусства, – и Ленин, который на Западе служил символом скверного советского искусства. Вот стоят эти два человека, которые никогда не встречались, несмотря на то что жизни их прошли рядом; до сих пор нет ни одного музея в мире, где они могли бы соседствовать. Это может произойти только в пространстве работы современного художника, в данном случае – Леонида Сокова. Встреча, кажется, пока не очень удалась: Джакометти радостно тянет руку, а Ленин еще думает. Вот про эту встречу и сделана выставка: не про города Москву и Берлин, а про Запад и Восток вообще, причем не в сегодняшнем понимании (Восток – это экзотика, верблюды, ислам), а в тогдашнем (Восток – это социализм). Про времена, когда не было никакой России и никакой Германии, а были СССР, ГДР, ФРГ и люди делились не по этническому принципу, а по политическому. Про клинч холодной войны и про то, что произошло потом.
Среди художников есть не только берлинские и московские: например, прямо в Парадных сенях, еще в XIX веке расписанных генеалогическим древом русских царей в балкано-славянском стиле, парит огромная видеопроекция балкано-славянской художницы Марины Абрамович «Герой». Абрамович сидит на белом коне с белым знаменем в руках, взгляд ее устремлен куда-то вверх и вдаль, и если белый флаг и говорит о поражении, то в нем огромная моральная победа, новое начало, новая чистота. Работа посвящена памяти ее отца, партизана и национального героя Югославии, который выжил в войне, а потом жизнь его покатилась под откос; и вот его место занимает дочь, которой удалось то, что не удалось ему, – найти свое место в огромном и едином мире.
А дальше начинается выставка.
Возвышенное
В первые послевоенные годы американские художники заявили, что искусство должно быть абстрактным и, значит, «возвышенным», а немецкие, следуя плану Маршалла, им поверили. У советской парадной живописи было свое «возвышенное». Вот амбициозная картина Федора Богородского «Слава павшим героям», Сталинская премия 1946 года. А вот абстракции Йозефа Алберса, посвященные «Черному квадрату» Малевича. Но еще неизвестно, кто тут абстрактнее. Алберс такой нежный, человечный, теплый – он, может быть, и не понял Малевича вовсе. А вот у Богородского настоящий арктический холод: мать у гроба сына, но смотрит не на него, а на какой-то геометрический знак в левом углу картины. То есть мы-то знаем, что это красная звезда. Но мог бы быть и «Черный квадрат».
Здесь же «Утро нашей Родины» Федора Шурпина (1947): Сталин в полях, поднимается солнце, золотой свет помогает вождю лучше рисоваться на фоне советских далей… А рядом картина Олега Васильева «Огонек», написанная уже в 1980-е годы: обложка журнала, где огонек, занявшийся в шурпинской картине, сжег уже все на своем пути. Мы смутно видим, что на трибуне стоит человек и читает речь, но его самого уже нет, он пропал в огне… Как если бы в «Утре нашей Родины» солнце стало жарить так, что Сталин в конце концов растаял бы.
А еще здесь начинается кино, которое проходит через всю выставку. В этом зале – позднее сталинское: цветное, роскошное, перезревшее, как «Книга о вкусной и здоровой пище». Цветы, которые уже вянут и осыпаются и в последний момент невероятно сильно пахнут, хотя и чуть-чуть гнильцой.
Массы и символы
Сначала идут массы. С одной стороны, «Строители Братска» Попкова – советская классика, в которой сегодня виден скорее Театр на Таганке, чем соцреализм. Они стоят как герои, они вместе, но и мы вместе с ними, мы единомышленники и победители, хотя потрудиться пришлось. И вот что происходит с ними и с нами: фотография таких же рабочих Владимира Куприянова (уже 1989 год). Все раздробилось, каждый сам по себе, фотография разорвана на куски, люди смотрят потерянно, единомышленников перед собой не видят, и называется – «Не отвержи мене от лица Твоего». Ну и финал: трагические фотографии Бориса Михайлова «История болезни» – съемка харьковских бомжей, еще десять лет спустя. Вот что произошло с общностью, с ситуацией «плечо к плечу»: они жмутся друг к другу на холоде. И вот та же тема в ГДР: картина одного из тамошних академиков Вилли Зитте «Моя мастерская – посвящается Курбе». Но чем же занимаются рабочие в воображаемой мастерской Вилли Зитте? Борьбой за мир и бешеным сексом: ГДР отличался от СССР пропагандой не просто братства, но его, так сказать, телесной консумации, в чем якобы проявлялся истинный социализм.
Потом начинаются символы. Стол с 13 тарелками, где вместо приборов лежат серпы и молоты: старая, еще 80-х годов, работа Андрея Филиппова. Что это, издевательский комментарий по поводу отсутствия еды в магазинах? Как сейчас кажется, нет, скорее аскетический образ революции, недаром тарелок 13 – это «Тайная вечеря». Поэтому рядом оказывается чуть ли не единственный убежденный коммунист в русском искусстве – Гелий Коржев, которого официальные круги критиковали за излишние мысли, а либеральные – за коммунизм. У Коржева тоже серп и молот, но они написаны на холсте, как натюрморт на белой скатерти стола. И кто из них прославляет серп и молот, а кто критикует – Коржев или Филиппов?
Здесь же – совершенно неизвестные у нас образцы провокативно-маоистского искусства Запада. Один из крупнейших авангардистов Германии Йорг Иммендорф представлен своими полотнами 1970-х годов, где он пафосно спрашивает: «С кем твое искусство, товарищ?» А сейчас его уволили с профессорского места за скандал с кокаином и жрицами любви – все он делает с большой убежденностью и масштабно. Рядом Бойс – идет прямо на зрителя в героической своей шляпе. И фотография эта называется «Революция – это мы».
Реконструкции звездного неба
Тема мечты о космосе и науке – самая универсальная в ХХ веке. Тут наши художники больше всего похожи на немецких. Мы себе позволили одну шутку: немецкое искусство представлено несколькими работающими телевизорами с исключительно ученой технологической программой (Карстен Николаи, берлинская звезда медиаарта), а рядом висит картина Эрика Булатова «Перед телевизором», где мама художника в тапочках смотрит диктора Кириллова. И «Никаких новостей» Владимира Вейсберга, где радиоприемник выдернут из розетки. Вот такие у нас были новые технологии – в 1970-х.
Проекты одинокого человека
Этот раздел назван, как известная серия работ Виктора Пивоварова, и атмосфера тут соответствует нашим 70-м: застой и творчество. Герой инсталляции Ильи Кабакова «Человек, улетевший в космос из своей комнаты» построил кулибинскую машину, которая позволила ему пробить потолок своей каморки и взмыть в неизвестном направлении; аналогичные хитрые «суперобъекты» используют вымышленные герои Комара и Меламида или создают реальные народные умельцы, чьи изделия собирает Владимир Архипов. Но и современный мужчина нуждается в умных машинках для скучных ситуаций – например, подпирать голову, если шея устала (инсталляция современного берлинского автора Миши Кэне).
Спор об искусстве
Битва трех мастодонтов. Огромная инсталляция Марселя Бротарса, классика интернационального концептуализма: «Белая комната», копия его квартиры в Брюсселе, где он в 1970-е годы устраивал бесконечные говорения об искусстве, как у нас Кабаков. Стены покрыты словами – терминами из теории искусства («пейзаж», «мазок», «образ»…). Еще более огромная плоская вещь Ими Кнебеля, немецкого поклонника Малевича, абсолютно пустая – ни слова, ни цвета, только деревянная конструкция и фанера. И наконец, полотно Василия Яковлева «Спор об искусстве» (1946): пышная белая натурщица (на первом плане брошенный лифчик и поясок от чулок) – но советский академик не ограничился ею, как сделали бы большинство из его собратьев, а приписал компанию художников. Размахивая руками, они произносят, надо думать, слова, написанные на домике Бротарса. То есть перед нами концептуализм: Яковлева интересует не реальность, а только что о ней можно сказать. Просто у него полно народу, сплошное мясо, а у Бротарса все ушли, исчезли, как на «Летучем голландце», и остались только слова.
Зола памяти
Черно-белая реальность, старая фотография: в картинах Герхарда Рихтера, в прозрачной инсталляции Владимира Куприянова, в фильме Ольги Чернышевой «Поезд». Черно-белая куча пепла (Райнер Рутенбек) и картины, написанные пеплом сожженных картин (Юрий Альберт). А на экране – кино: здесь это будут Тарковский и Фасбиндер, у которых память всегда тлеет, как непогасшая зола.
Мифологии
В центре зала – Йозеф Бойс с гигантскими штабелями войлока (такой храм тепла), среди которых тихо-тихо слышится его шаманское причитание: «Да-да-да… нет-нет-нет…» Все это классика, но вот контекст, в котором стоит Бойс, совершенно необычен: этот певец Евразии и Внутренней Монголии оказался в окружении нашей мощной духовности. Со стен на него строго смотрит «Иература» – квазиикона Михаила Шварцмана, «Новые русские святые» Тимура Новикова, а также фотографии членов Священного синода в парадных облачениях, перед каждым из которых обсосанная до бесплотных косточек гроздь вишенок (инсталляция «Инспекции «Медицинская герменевтика»). И еще – классика советской живописи, полотно Виктора Попкова про деревенские похороны – «Хороший человек была бабка Анисья». Хороший человек был Йозеф Бойс, вполне наш.
Архивы
Те, кто поднимется еще на один этаж, получают монументальный финал и подведение итогов. У каждого художника итоги свои – Ханна Дарбовен с маниакальным упорством на 456 листах переписала журнал «Шпигель», Йорг Иммендорф нарисовал всех крупнейших немецких художников и писателей, а Вадим Захаров построил дом для истории русского искусства: места хватило многим, а автор, удовлетворенный, завалился спать, о чем свидетельствует его громкий храп. Здесь же фото-и видеоархив за полвека, где можно забыть об искусстве вообще и погрузиться в историю. И окно на Красную площадь – последнее произведение искусства на выставке, вопрос о смысле которого оставлен, как и вид, открытым.