Всемирно отзывчивый журналист Валерий Панюшкин («ъ»), вообще-то, поехал в Кишинев следить за тамошними парламентскими выборами – а в результате угодил в натуральное кино имени Эмира Кустурицы.

В Молдавии не слишком-то много достопримечательностей, кроме фруктовых садов вдоль дороги, бесконечно тлеющего конфликта в Приднестровье, Криковских винных подвалов да еще человека, умеющего играть музыку на рыбьей чешуйке, и множества ресторанных музыкантов, способных сыграть «Аппассионату» на цимбалах. Это путешествие похоже на посещение утренника в детском саду. Неуклюже, но трогательно. Взрослые люди – как дети.

Плацинта с брынзой

Из Москвы в Кишинев летает, кажется, только авиакомпания Air Moldova, но зато она летает на новеньких Airbus 320, выкрашенных красивой синей краской. Насколько я понимаю, рейсы Москва– Кишинев выполняют два пилота по очереди, причем один из них управляет самолетом в подчеркнуто европейском стиле, то есть так, чтоб пассажир по возможности не замечал взлета, посадки и зон турбулентности, а другой – лихач, и очень хотелось бы угадывать заранее, который из двоих за штурвалом, потому что совсем не приятно уходить со взлетной полосы в небо свечкой.

Правда, с этой самой свечки и начинается Молдавия, специальная такая маленькая страна, где все уверены, что любая нестандартная и даже кустарная вещь по определению лучше любой стандартной вещи. Девушка-стюардесса разносит упакованные в пластик самолетные обеды и к каждому пассажиру склоняется заговорщически:

– Хотите плацинту с брынзой?

Плацинта – это такой национальный молдавский слоеный пирог, и я бы не удивился, узнав, что плацинты, предлагаемые стюардессой, пекла ее бабушка. В другой раз полетишь тем же самолетом с той же стюардессой, а она не предложит плацинты. (Представьте себе, что авиакомпания Swiss не предложила бы шоколада.) Может быть, бабушка заболела.

В аэропорту Кишинева на паспортном контроле и на таможне красивые цветные плакаты на нескольких языках предлагают пользоваться авторизованным такси. Плакаты обещают, что цены приятно удивят всякого человека, воспользовавшегося авторизованным такси.

– Сколько стоит такси до города? – спрашиваю я таксиста, убедившись, что он авторизованный.

– Двадцать долларов, – отвечает таксист. А потом, увидев, что нас двое и что сумма двадцать долларов не шокировала нас, добавляет: – С человека.

Через неделю другому авторизованному таксисту, когда он привезет нас обратно в аэропорт, я предложу оставить себе десять леев чаевых, а он откажется, потом откажется еще раз, а когда я скажу, что все равно деньги пропадут, ибо я не знаю, где в Москве обменивают молдавские леи на рубли, таксист взмолится, буквально как золотая рыбка:

– Вы же можете купить на них в аэропорту бутылку приличного вина.

И я окончательно перестану понимать, что думаю про кишиневских таксистов.

Про кишиневских официантов я тоже не знаю, что думать. В ирландском пабе «Дублин»… Ну что вы смеетесь, один из лучших ресторанов Кишинева называется ирландским пабом «Дублин», там подают «Гиннесс» и «Килкенни» и готовят лучшую в Кишиневе (и в Европе) баранину, и чрезвычайно любезный официант грозится, что после семи вечера, ежели вы окажетесь в галстуке, с вас срежут галстук ножницами насильно. Над барной стойкой действительно висит несколько варварски искромсанных галстуков, однако же наступает вечер, а галстуков ни с кого не срезают. В ответ на просьбу принести счет чрезвычайно любезный официант застывает на минуту, закатывает глаза, изображая интеллектуальную деятельность, считает якобы что-то в уме и говорит:

– С вас тысяча триста леев.

– Отлично, – отвечаем мы, – только вы счет все-таки принесите.

Официант уходит – как на фронт. Его очень долго нет, и он, видимо, тщится сообразить все это время, как же могло случиться, что русские (читай – богатые) клиенты, заказавшие по четыре «Гиннесса», по закуске, по баранине с хрустящей корочкой и по «Коннемаре», теперь просят счет, вместо того чтобы безропотно отгрузить столько местной валюты, сколько сказано, ибо разбираться в достоинстве молдавских леев россияне в Кишиневе обычно считают ниже своего шовинистского достоинства. Официанта нет минут двадцать. Наконец он приходит и говорит:

– Извините, пожалуйста, я должен признать свою вину, я ошибся, с вас не тысяча триста леев, а девятьсот.

– Отлично, – отвечаем мы, – только вы счет принесите все-таки.

Наши слова звучат как выстрел. Официант молча уходит к кассе, а через минуту, краснея и обливаясь потом, возвращается с чеком на семьсот двадцать леев. Мы без комментариев платим и уходим. Официант семенит следом, извиняется и заглядывает в глаза:

– Простите, пожалуйста, я не знаю, как это получилось. Какая-то досадная ошибка. Ради бога, простите.

Через пару дней мы вернемся поужинать в ирландский паб «Дублин», потому что там все же фантастическая баранина. Давешний официант встретит нас как родных, будет благодарить, что мы вернулись, будет ухаживать за нами, как за самыми дорогими в его жизни гостями. А когда мы попросим счет, закатит глаза, изобразит интеллектуальную деятельность и скажет:

– С вас… э-э-э… тысяча триста леев.

Национальное достояние

В Молдавии никогда невозможно знать заранее, какие именно услуги и за какие именно деньги вам окажут. Проявления человеческого участия тоже могут быть совершенно неожиданными и даже шокирующими для всякого, кто думает, будто существуют на свете стандартные услуги или стандарты качества.

Как-то раз вечером я входил в чудесный молдавский ресторан «Ла Тейфас», и добряк-гардеробщик, по совместительству потчующий каждого входящего домашним вином непредсказуемого качества, уже улыбался мне и протягивал глиняную чарку, но тут вдруг зазвонил у меня в кармане сотовый телефон. Звонок был важный и даже политический. Я расхаживал по ресторанному холлу, разговаривая по телефону с важным правительственным чиновником, и всякий раз, когда я проходил мимо гардеробщика, тот пытался всучить мне чарку с вином, и всякий раз вздыхал, потому что я отказывался от чарки. Разговор был долгим. За те двадцать минут, что я разговаривал, в ресторан вошли несколько человек. Гардеробщик отдавал каждому вновь пришедшему чарку вина, предназначавшуюся мне, принимал у вновь пришедшего верхнюю одежду, а потом наливал мне вина снова – и снова пытался всучить мне вина, как только я проходил мимо.

– Господи, нельзя же так долго заставлять человека разговаривать, – всплеснул гардеробщик руками, когда разговор мой был окончен. – Человек же пришел отдыхать, и что это за дела такие, которые не могут подождать до после ужина? Возьмите вина.

Я с благодарностью взял. В это время дверь открылась, вошел очередной гость, и гардеробщик, с которым у меня уже установились дружеские отношения на основе его ко мне сочувствия, подмигнул:

– Сейчас я клиента раздену и налью вам еще вина. Из новой бочки. Настоящего домашнего вина.

Новый клиент разделся и прошел внутрь. Я получил настоящего домашнего вина из новой бочки, похвалил вино, получил еще из дружеской руки гардеробщика, стал снимать пальто, но гардеробщик покачал головой:

– Извините, вот этот господин, который прошел только что, он занял последний столик. Мест больше нет. Вам лучше было заказывать, конечно.

– Но я же пришел раньше этого господина, что ж вы не сказали, что столик последний?

– Но вы же угощались вином. Нехорошо же беспокоить человека, когда он угощается вином. Человек же пришел отдыхать.

Я хотел было убить милого гардеробщика, но, подумав, поблагодарил его за домашнее вино и отправился ужинать в ресторан «Ла Плацинта». В сущности, в ресторане «Ла Тейфас» и в ресторане «Ла Плацинта» подают одну и ту же национальную еду: мамалыгу с брынзой, каковую мамалыгу принято в «Ла Тейфасе» выкладывать на деревянную доску и разрезать ниткой, а в «Ла Плацинте» – сворачивать в шарики. В «Ла Тейфасе» играют на скрипке и на цимбалах, в «Ла Плацинте» – на скрипке и аккордеоне. В «Ла Тейфасе» к концу вечера, когда кончается репертуар, цимбалист принимается за «Аппассионату» и ноктюрны Шопена. В «Ла Плацинте» репертуар никогда не заканчивается, потому что обязательно найдется веселый посетитель или компания посетителей, желающая спеть хором грустную молдавскую песню о родине.

– Все молдавские песни о родине и все грустные, – сообщает мне в «Ла Плацинте» человек, танцующий надо мной, пока я ем. – И не надо здесь брать вино в бутылках. Здесь надо брать вино в кувшинах.

Это правда. «Ла Тейфас» – ресторан для иностранцев, там вино в бутылках лучше вина в кувшинах. «Ла Плацинта» – забегаловка, там вино в кувшинах лучше, не знаю уж почему.

По поводу вина я провел в Кишиневе целое исследование, начавшееся с визита в Молдавию накануне тамошних выборов грузинского президента Михаила Саакашвили. Президент Молдавии Владимир Воронин повез тогда грузинского своего гостя смотреть знаменитые Криковские винные подвалы, а я напросился в один из автомобилей президентского кортежа. Я впервые в жизни ехал в президентском кортеже, но счастье мое было неполным, потому что в Кишиневе никто не перекрывает движения по всему городу, когда едет президентский кортеж. Мы ехали, обгоняя потрепанные жигуленки, и навстречу нам попадались жигуленки еще потрепанней.

Минут через пятнадцать президентский кортеж въехал в местечко Криково, проследовал по неохраняемым улицам посреди панельных пятиэтажек с присобаченной к ним извне газовой трубой, потом вдруг на пути кортежа разверзся тоннель, и кортеж туда нырнул.

Криковские подвалы – это такой подземный лабиринт длиной более ста километров, а тоннели такой ширины, что мог бы пройти грузовик. Вдоль стен тоннелей стоят винные бочки, и тоннели называются именами сортов винограда – тоннель Каберне, тоннель Мерло.

Кортеж остановился, президентов двух стран встретил директор Криковских подвалов, объявленных национальным достоянием, повел показывать винную коллекцию Геринга, доставшуюся Молдавии по результатам Второй мировой войны, а я спросил знакомого высокопоставленного чиновника, указывая на бочки в тоннелях:

– Я только не понимаю, как к этим бочкам подъезжает электрокар и как из них переливают вино, я был на многих винных заводах…

– Ш-ш-ш… – зашипел государственный чиновник. – Не надо, пожалуйста, громко говорить, что ты догадался, какие бочки бутафорские, а какие настоящие.

Догадаться действительно легко. Качество криковского вина оставляет сильно желать лучшего. Криковское игристое, про которое принято рассказывать, что приготовляется оно по шампанской технологии и бродит в бутылках, каковые переворачивают умелым движением специалисты, лучше вообще никогда не покупать, если вы и впрямь собираетесь его выпить. По-хорошему, не надо было объявлять Криковские подвалы национальным достоянием, а надо было позвать французских или итальянских энологов, и те превратили бы молдавское вино во вполне человеческого качества продукт типа чилийского или африканского, но так в Молдавии не бывает. Конкуренты Крикова, Пуркарские винные заводы, когда делают просто каберне, вполне преуспевают, когда же пытаются создать вино подороже, колдуют над купажом, задирают цену вдвое, называют получившуюся смесь «Пурпуриу ди Пуркари» – и все зря, простое каберне удачнее. Я думаю, потому, что ни один молдаванин всерьез не верит, что вино, закупоренное в бутылке, может быть лучше домашнего.

Между прочим, президенту Саакашвили подарили огромную бутыль того самого криковского игристого, которое я вам покупать не советовал. Но зато на этикетке бутыли, подаренной президенту Саакашвили, был изображен президент Саакашвили. Я чуть не умер от умиления.

Я не знаю, внятно ли я выражаюсь. Очарование Молдавии – ровно в этой ее какой-то наивности и домашности. Президент Владимир Воронин, например, живет от президентского дворца через улицу в трехкомнатной квартире. Довольно часто в сопровождении охранника президент ходит на работу пешком, и милиционер, чей пост напротив президентского дворца, завидев президента, свистит и останавливает движение ровно на те тридцать секунд, которые нужны президенту, чтоб перейти улицу.

Года два назад в Кишиневе были антипрезидентские демонстрации. Демонстранты даже разбили напротив президентской администрации палаточный городок, уверяя, что не покинут своих палаток, пока президент не уйдет в отставку. И вот однажды президент шел из дома на работу мимо палаточного городка. Протестующие спали, ибо президент имеет обыкновение начинать рабочий день в шесть утра. Президент присел на корточки, засунул голову в одну из палаток, растолкал мирно спавших протестантов и сказал:

– Вставайте, ребята. Я уже на работу иду, так что и вы давайте вставайте и протестуйте.

Коронация

Это ощущение, будто находишься в фильме Эмира Кустурицы, появляется в Молдавии на каждом шагу. Когда в ночном клубе «Белый носорог» оказывается вдруг, что один из официантов – университетский профессор. Когда в Тирасполе выясняется, что единственный на все мятежное Приднестровье кинотеатр Dolby принадлежит кишиневскому проправительственному олигарху. Когда словом «олигарх» зовут владельца нескольких ресторанов и кинотеатров. И особенно когда едешь к цыганам.

Мы едем в город Сорока мимо фруктовых садов. В городе Сорока есть Цыганская горка, про которую глупо спрашивать, где она находится, потому что каждому издалека понятно, какая именно горка цыганская. Представьте себе средиземноморского вида серпантин, карабкающийся по холму, а вдоль серпантина – особняки этажа в четыре как минимум, окон как минимум в двадцать по фасаду, но, как правило, недостроенные или пришедшие в запустение.

Я не знаю, зачем цыгане строят такие огромные дома, а живут при этом в двух комнатах. Я не знаю, зачем цыганский барон Артур Михайлович Черарь держит во дворе своего огромного дома две проржавевшие правительственные «чайки» брежневских времен. Видимо, для красоты.

Дом изнутри устлан коврами, и гостеприимный хозяин первым делом предлагает гостю посидеть на печке, потому что в доме холодно. Потом начинается медленный разговор.

Про то, как отец, царствие небесное, Михаила Чераря наладил в Молдавии на заре перестройки кооперативное движение и всех окрестных цыган обеспечил работой на производстве литых тапочек, темных очков, трикотажа, и чего только не производили в то время цыганские цеховики. Артур Михайлович с удовольствием рассказывает, как отец его, царствие небесное, всякому цыгану давал сколько угодно денег без всякой расписки и без всяких процентов. Не было случая, чтобы денег не вернули. Еще Артур Михайлович рассказывает, что быть цыганским бароном – это значит прежде всего заботиться о цыганах, стараться, чтоб дети учились, желательно на древнем своем (санскритском – утверждает барон) языке, помогать цыганам с работой, отвращать их от торговли наркотиками, организовывать цыганский банк: для содействия всякому цыгану, желающему начать свое дело.

– Знаете, – говорит барон, – скоро будет собор всех европейских цыган, на котором меня изберут цыганским королем всея Молдовы, а может быть даже всея Европы. Будет коронация. На коронацию приедут члены всех европейских царствующих фамилий. Английская королева, испанский король, королева Нидерландов. Я надеюсь, президент поможет мне с организацией коронации. Это же государственное дело. Думаю, миллионов в двадцать уложимся.

Помолчав немного, барон достает аккордеон застенчиво спрашивает: «Один музыкальный подарок можно?» – и поет грустную цыганскую песню о любви.

Больше всего на свете хотелось бы, конечно, оказаться в Молдавии в дни коронации.