— Откуда вообще у вас появилась идея сделать лейбл с такой концепцией?

— К тому моменту, как я его придумала, я уже два с лишним года делала на нью-йоркской радиостанции программу, где ставила такого рода музыку, и постоянно искала для нее песни, проводила, так сказать, археологические раскопки, ходила на барахолки, рылась в старых кассетах и пластинках. И надо сказать, что публика на удивление хорошо реагировала на то, что я крутила. Кроме того, я еще много играла как диджей в одном клубе — и там тоже был отклик ого-го какой. Помню, я поставила что-то из Oppenheimer Analysis, и меня потом начали спрашивать: а что это? А можно ли это где-нибудь купить? Я сначала ответила: нет! А потом подумала — хм, а это идея. Раз людям нужна эта музыка — почему бы ее нормально не издать?

— Ну а вам-то самой она почему нужна? Ваша любовь к минимал-вейву — это что-то из детства?

— Да, пожалуй. То есть я могла бы сейчас напридумывать каких-то глубоких объяснений, но по большому счету все сводится к воспитанию — ну и к эстетике: мне кажется, что это очень красивая музыка. А так — мой старший брат начал слушать новую волну, когда ему было 13, а мне 11, и благодаря ему я узнала про New Order и прочие манчестерские группы с Factory. Потом я подсела на одно локальное радио — там уже крутили менее очевидные вещи, и я совершенно не понимала, кто это и что это, но не выключала приемник сутками. Ну и еще, когда я была маленькой, мне на Рождество подарили маленький синтезатор — и это тоже было важное переживание, конечно. Я ничего толкового на нем так и не сыграла, просто что-то брякала, экспериментировала — но это на меня тоже повлияло, скорее всего. Не знаю... Мне нравится сама фактура звука, которая есть в такой музыке. Ее индустриальность. Она механическая, но при этом живая, не отполированная. И звуков мало. А я очень ценю минимализм.

— Вы даже, можно сказать, целый жанр изобрели — в смысле минимал-вейв. Во всяком случае, теперь про него есть статья в «Википедии», ссылающаяся лично на вас.

— О да! (Смеется.) На самом деле, еще до лейбла я делала сайт — такой архив, база данных для всей той музыки, которую я находила. И поначалу называла это все, как и было принято по-английски, минимал-синтом. Но потом обнаружила колдвейв, минималистичное ответвление постпанка, которое происходило из Франции и для которого были характерны не только синтезаторы, но и гитары, пусть звуков все равно было немного. Колдвейв меня всерьез пробрал, я очень много его слушала — а параллельно слушала какую-то минимал-синт-группу из штата Аризона, ну то есть из самой что ни на есть глухомани. То есть это были группы из разных уголков планеты — но в них определенно было что-то общее. И я решила просто объединить два термина. Так и получился минимал-вейв. Никаких особенных ухищрений.

 

 

— Как работает Minimal Wave? Вы по-прежнему разыскиваете забытые и потерянные пленки — или сейчас они уже сами вас находят?

— Ну, в самом начале, разумеется, я сама все разыскивала. И поэтому тогда речь могла идти только о ранее уже выпускавшихся записях — другой вопрос, что они иногда могли быть совсем малотиражными: кассет Oppenheimer Analysis было издано 200 штук — и все. Но потом, когда о лейбле начали говорить, конечно, многое изменилось — мне стали что-то присылать, коллекционеры что-то рекомендовали, да и просто сами участники групп зачастую гуглили себя и таким образом выходили на меня. В этом, на самом деле, очень помогла пресловутая радиопередача — в какой-то момент она уже превратилась в такой клич к артистам: ау, вы где? Я знала, что если я поставлю песню, ее автор потом сможет найти меня через интернет. Так что сейчас пропорция где-то пятьдесят на пятьдесят. Что-то я нахожу сама, что-то мне советуют — оказывается, что у одного из участников группы, которую я издала, был сайд-проект, а в этом сайд-проекте было еще два человека, и у каждого из них было еще по группе, и все развивается по такой вот цепочке.

— Я где-то читал, что вы, чтобы издать что-то, предварительно запекали пленки. Это правда? Зачем?

— Не, ну я-то дома у себя пленки в духовке не пекла, конечно. (Смеется.) Для этого специальные студии существуют — и там целый рецепт есть: температура около 108 градусов, нужно четко рассчитывать время, ну и так далее. Я впервые с этим столкнулась, когда уже издавала все тех же Oppenheimer Analysis. Один из участников группы провел небольшое исследование и выяснил, что если пленку пропекаешь, она меняет фактуру, уплотняется. Это даже необходимо делать, когда пленке 30 лет от роду, иначе она может развалиться в процессе оцифровки, просто порваться или рассыпаться. А печка как бы скрепляет ее элементы. И на самом деле результат после запекания может звучать даже лучше, чем изначальный мастер. Я вам говорю — это реальное волшебство.

 

 

— Как получилось, что вы стали сотрудничать с лейблом Stones Throw? Они же все-таки на хип-хопе специализируются — и уж с такой музыкой, как у вас, точно не ассоциируются.

— Основатель Stones Throw Крис (он же Peanut Butter Wolf) часто приезжает в Нью-Йорк с диджей-сетами — ну и по музыкальным магазинам ходит в обязательном порядке. И как-то раз он просто увидел несколько наших пластинок, стоявших на полке, ему очень понравились обложки, и он все скупил. Абсолютно спонтанно. И, как оказалось, не зря — потому что сам он в детстве фанател от нью-вейва и черной тушью глаза мазал. (Смеется.) В какой-то момент он спросил у нашего общего приятеля, не знает ли он, кто все это издает, а приятель его переадресовал ко мне. При этом я сама вообще не в курсе была, что такое Stones Throw, как это ни смешно! В общем, Крис мне позвонил — ну и мы сразу друг друга поняли. В конце концов, все ведь сводится не к жанрам, а к тому, чтобы до людей дошла хорошая недооцененная музыка. Stones Throw по отношению к хип-хоповой тусовке занимается ровно тем же. Так что у нас много общего.

— Вы упомянули обложки — а вы же их сами делаете, да? У вас есть какие-то принципы в отношении дизайна?

— Да, все обложки для тех альбомов, что выходят на лейбле, я рисую сама. Ну, скорее, на меня много что влияет. Те пластинки, которые я любила в детстве, на которых росла, — Factory, Industrial Records. Разные арт-направления — дадаизм, сюрреализм, футуризм. Архитектура. Какие-то проявления деятельности ситуационистов из конца 1960-х — понятно, что они больше занимались политикой и литературой, но практиковали и всякие занятные коллажи. А еще есть вот какая штука — голландский журнал Vinyl, выходивший в начале 1980-х. Он на меня очень сильное впечатление произвел. Их арт-директор для каждого номера создавал новый шрифт и заново вручную рисовал макет и верстку — и каждый номер был сделан с таким чувством, настолько глубоко придуман, что этот журнал есть сам по себе произведение искусства. А кроме того, к каждому выпуску прилагался гибкий диск с двумя песнями. В общем, когда я обо всем этом узнала, то поняла, что минимал-вейв-группы вовсе не существовали в полной изоляции — у них была своя сеть коммуникации, как раз в форме вот таких самопальных журналов.

— А что вы думаете о нынешнем ренессансе минимал-вейва, о всех этих группах, которые взялись играть такую музыку заново?

— Ну, мне нравится, естественно. Не все, но многие. Хотя, конечно, это довольно удивительно — почему у нас нет нашей собственной музыки, музыки, которая была бы продуктом нашего времени? Сейчас везде столько ссылок на прошлое, можно с ума сойти. Другой вопрос, что, на мой взгляд, возрождение минимал-вейва связано еще и с экономикой — мы же сейчас в похожей ситуации находимся по сравнению с началом 1980-х.

— То есть? При чем тут экономика?

— Мне кажется, самая интересная музыка рождается в те периоды, когда вокруг кризис, рецессия, людям приходится бороться с обстоятельствами. И если у них есть к этому предрасположенность, они пишут песни, или романы, или картины. Просто человеческая природа такова, что, когда тебе слишком комфортно, у тебя пропадает необходимость в самовыражении. Музыка, которая является следствием внутреннего и внешнего сопротивления, обычно честнее, глубже, она лучше умеет тронуть душу. Когда людям хорошо, они в себе не слишком-то копаются — зачем? Это все по искусству очень видно, на самом деле. Вот возьмите конец 1980-х — в Нью-Йорке начался экономический бум, появилось много денег, но то искусство, которое в тот момент производилось, зачастую довольно поверхностное, пустое. Цвета хорошие, выглядит мило, но ничего не сообщает.

— А вам не кажется, что возвращение к аналоговым инструментам — это еще и способ противостоять тотальной оцифровке всего?

— Да, есть и такой момент тоже. В минимал-вейве есть материальность. Это своего рода движение в противоход цифровой культуре. Как ни крути, а компьютеры разъединяют людей. И логично, что многие из них хотят вернуться обратно к самому началу. Как вот Xeno & Oaklander — они играют на старой аппаратуре, это очень ручные инструменты, и музыканты вынуждены исследовать их до последнего винтика. Они же даже зачастую настройки сохранить не могут. Тут много подлинной физической работы. Но при этом они все-таки не просто имитируют старое. Мне вообще такие группы импонируют больше всего — которые не просто звучат так, как будто они из 1983-го, а умеют трансформировать тот звук, перепридумать его, извлечь оттуда какой-то урок.

— И что это за группы, например?

— Ну, скажем, те, что я издаю на своем подлейбле Cititrax. Вот из последних — Innergaze и Streetwalker. Первые из Бруклина, вторые — дуэт из Чикаго и Лос-Анджелеса. Они как раз, вдохновляясь старой музыкой — нью-вейвом, электро, итало-диско, хаусом, — делают что-то очень современное. И, кстати, вовсе не обязательно минималистичное. Мне вообще нравится много новых групп, но издавать их на Minimal Wave было бы странно — тут все-таки идея в другом.

 

 

— Существует такой известный миф про 1960-е — что тогда было столько хороших групп, сколько никогда больше не было. Он отчасти подкреплен разнообразными сборниками вроде «Nuggets» — и понятно: когда видишь четыре диска с песнями неизвестных групп из одного американского города, и все звучат грандиозно, это и правда впечатляет. Minimal Wave не ставил себе цели доказать, что в начале 1980-х с музыкой все было ничуть не хуже? Вы думали об этом?

— М-м-м... Ну, если говорить о поп-музыке, то тут, конечно, с концом 1960-х не сравнить — хоть и было много хорошего. Но что касается андеграунда — да. Появилось куда больше людей, которые стали писать песни в качестве хобби, для собственного развлечения. Музыка стала куда более доступной — был изобретен четырехдорожечный магнитофон, синтезаторы подешевели, так что люди могли что-то записывать, даже если никогда не учили нотную грамоту. То есть тут опять дело в экономике — ну и в технике.

— А почему тогда уже через несколько лет эта музыка стала куда менее интересной?

— Тоже из-за технологий. Где-то в 1985-м, после изобретения миди, они поменялись. Синтезаторы стали цифровыми и теперь звучали и работали иначе, все программное обеспечение поменялось, стало легче создавать сложные композиции. И, естественно, результат изменился. Не только в худшую сторону — скажем, итало-диско во многом обязано своим возникновением миди, да и вообще все это на танцевальную культуру хорошо повлияло. Но что касается андеграунда... Новый звук был не таким человечным, он был гораздо более отстраненным, механическим. И более точным — там почти не было места для ошибок, а ошибки в минимал-вейве играли важную роль. Они делали его каким-то более близким тебе, более домашним. Мне вообще не кажется, что точность и чистота — это важные для музыки категории.

 

 

— А советский минимал-вейв вам попадался когда-нибудь? У нас он тоже был.

— Конечно, попадался! Имен сейчас не произнесу, больно сложные, но мне понравилось. Я даже думала что-то издать — но уж очень сложно было найти контакты людей, которые все это делали. Я вам пришлю в почту названия групп — может, вы поможете?

 

Сборник «The Minimal Wave Tapes Vol. 2» выйдет на Stones Throw 27 февраля. Здесь можно скачать подкаст, записанный Васицкой для лейбла в преддверии выхода компиляции.