— Вы полжизни провели на Тайване. Многие даже думают, что вы тайваньский режиссер. «Не хочу спать одна» — первый фильм, который вы сняли в родной Малайзии. Почему вы уехали и зачем вернулись?
— Мне было скучно в Малайзии. Я жил вдалеке от родины лет с двадцати, не собирался туда возвращаться и точно не планировал там работать. Для меня это была слишком консервативная страна. Но потом, в 1999-м, я приехал ненадолго домой — и обнаружил, что все очень сильно изменилось. Страну сотрясала радостная лихорадка. Здесь была новая атмосфера, в том числе в политической жизни. Я считаю, каждый человек должен в какой-то момент покинуть родину, а потом вернуться, чтобы взглянуть на все другими глазами.
— Почему ваши герои так мало говорят?
— Я не верю в диалоги. Не могу воспринимать их как настоящие разговоры — они ничего не добавляют к истории. Поэтому я говорю актерам: «Делайте что угодно, только не разговаривайте».
— Любите немые фильмы?
— Да. Не понимаю, как могло случиться, что кино стало так зависимо от слов, от музыки. Мне все время хочется выключить звук.
— Поэтому вы сделали центральным персонажем не человека, а бессловесный матрас?
— Ха-ха. На самом деле не из-за этого. Когда я в 1999 году вернулся в Малайзию, главной новостью был процесс, который премьер-министр Махатхир инициировал против своего бывшего заместителя Анвара Ибрахима. Обвиняли его в содомии. Полиция изъяла матрас Анвара — он был предъявлен в суде в качестве улики. Надо сказать, это был дорогой матрас — не такой, как тот, который таскают за собой мои герои. Но матрас Анвара стал символом. Что я хотел сказать? Всем нам нужны матрасы. Мы на них спим. Но иногда то, в чем мы очень нуждаемся, может обратиться против нас. С того момента, как у меня возникает потребность в матрасе, матрас начинает меня контролировать.
— Почему вы всегда снимаете в главной роли одного и того же человека — своего друга, актера Ли Кан Шена?
— Для меня что-то вроде вызова, сложной формальной задачи — снимать очень разные фильмы именно с ним.
— На этот раз он играет две роли, и два его героя — объекты желания двух женщин и одного мужчины. Ситуация непростая.
— Собственно, в моем фильме нет мужчин и женщин как таковых. Я уверен, что в каждом человеческом существе есть и мужское, и женское. Например, герой Нормана Атуна, рабочий из Бангладеш, относится к больному другу, как заботливая мать.
— «Капризное облако» было нарочито порнографическим. В этот раз все сильно скромнее. Почему?
— У меня всегда было много секса, но тут я подумал, что надо себя все-таки сдерживать. Тем более секс там не исчез и не исчезнет из моих картин. У всех есть плоть. Но мы страшимся собственного тела, страшимся взглянуть на него. Мы не можем контролировать свои болезни, свое старение и смерть. Поэтому мне и интересно тело. Интересно фиксировать происходящие в нем изменения. Тело может служить метафорой всей жизни — ведь и жизнь свою мы контролировать не можем. И в силу этой щемящей бренности, тело для меня всегда нечто прекрасное, вне зависимости от того, кому оно принадлежит.
— А какую роль в этом контексте играет сцена мастурбации?
— Понимаете, это ведь фильм о рабочих, и ручной труд имеет большое значение для картины. Мои герои руками выражают свои чувства, свою потребность в близости — не только сексуальной. В одной из сцен Норман Атун рукой вытирает слезы парализованного друга и целует его. В Малайзии этот жест означает отпущение грехов.
— Какие фильмы вы сами любите смотреть?
— На меня повлияли в основном мама, семья и родина. А что до любимых фильмов… В 80-е годы кино слишком сильно изменилось, оно стало жить по законам рынка. Имена, которые я назову, принадлежат режиссерам, снимавшим в 70-е и раньше. Брессон, Фасбиндер, Антониони, Трюффо. Главное, чему они научили всех нас, что дух кино — это дух свободы. Я не говорю, что не люблю деньги. Но мне почему-то кажется, что размышления о фокус-группах и бокс-офисе — это не путь к созданию фильмов.