Фотография: Наталья Милибаева
— Как вы конструировали героев «Письмовника»? Вы представляете, как они выглядят, или они для вас просто голоса — мужской и женский?
— Я героев не «конструирую». И сюжет я не придумываю. Сюжет во всех моих книгах один — проживание жизни. И мне не очень на самом деле важно, как герои выглядят. Мне важно их живое дыхание. Внешность, в конце концов, это то, что нас разделяет. А внутри мы такие же, единые, — нас объединяет и обмен веществ, и чувства. Разве простое бытие не лихо закрученный сюжет — непонимание простых вещей, узнавание сложных, первая любовь, столкновение со смертью? «Письмовник» о взрослении. И дело не в возрасте. Взросление — в отношении к смерти, своей и любимых людей. И здесь не нужно придумывать героям жизнь — нужно только напомнить читающему о его жизни, о его собственном опыте непонимания, счастья, детской любви, ухода близких.
— Но для вас важно, что ведущие переписку существа — русские, что они из так называемой русской матрицы?
— Все русское, или французское, или швейцарское скорее мешает прозе. Читателю разве интересно знать что-то о диалектных особенностях какого-нибудь кантона Ури? Ему хочется прочитать что-то о своих проблемах. Все языки, в конце концов, — диалекты одного несуществующего языка всеобщего понимания. Нужно писать на нем. Но приходится выбирать из того, что есть. Мои герои используют для переписки кириллицу, но это важно автору, а не им самим. Русская чернильница — это для писателя одновременно и привилегия, и увечье.
— Вы все-таки скорее чаадаевского взгляда придерживаетесь на Россию: страна, смысл существования которой — преподать другим народам урок, какими они не должны быть?
— Стране не нужен смысл существования. Это просто место обитания. Такая очевидная идея все никак не приживется в России. Родина — это место, где ты родился, а жить можно и нужно везде. Мыслить о себе, о нации как об учителе, пусть и плохом, — все это отрыжка русской мании величия. Кому нужны наши уроки, наш опыт, если он даже нам не нужен, если мы на своем прошлом не учимся? Смысл страны в том, чтобы быть удобной для жизни ее обитателей. Россия скорее плохой ученик, чем плохой учитель.
— Почему вы описали конфликт Запада и Китая в «Письмовнике»? При чем здесь Китай?
— Поход на Пекин в романе — символ войны как формы человеческого существования. Изобретя в середине прошлого века атомную бомбу, человечество отказало себе в следующей большой войне, но от маленькой победоносной «войнушки» оно, увы, никогда не откажется. В Афганистане, Ираке, Осетии или еще где-нибудь завтра всегда будет война. В том далеком и забытом китайском походе бывшие и будущие смертные враги — Россия, Германия, Япония, Америка — были союзниками и братьями по оружию. Кому-то казалось, что это последняя война, — так, наверное, кажется на каждой войне. Потом приходит новое поколение, и ему, похоже, остро необходим опыт приближенной смерти, когда доходишь до сути быстрее, чем в обыденной жизни: какая это ценность — просто жить и давать любовь.
— Эпистолярный жанр — это ваш косвенный ответ на то, что в связи с появлением интернета люди стали вновь много писать друг другу?
— Нет. Я никогда не писал писем, и странным казалось такое словесное расточительство. Ведь если нашел какие-то настоящие слова — нужно копить их для текста. Переписка — литературная традиция, условный жанр. Жанры существуют для того, чтобы от них отталкиваться, разрушать их. Но при этом в искусстве, музыке, литературе важно, что, какие бы каноны и традиции ты ни разрушал, автор всегда строитель, а не разрушитель. «Письмовник» — это переписка, но почта там особая. «Порвалась связь времен» — и письмами ее связывает читающий.
— Почему вы всегда избегаете описывать какое-то определенное время? Фотографировать жизнь за окном, вести репортаж о современности — вам это представляется чересчур вульгарным для Настоящего Писателя?
— Для Настоящего Писателя в жизни за окном не может быть ничего «вульгарного», как для врача, который занимается человеческим телом, не может быть ничего «грязного». Просто если стараться поймать сегодняшнее, заоконное, то только его и поймаешь. Получится не время, а чучело времени. Этим занимаются писатели-таксидермисты. А мне важно поймать дыхание жизни. Это совсем другое. Тут время не имеет никакого значения. Настоящая проза начинается, когда временное выпотевает и остается только то, что живо всегда. У Бунина есть рассказ «Камарг», один из моих любимых. Разве там действие происходит в поезде Марсель–Арль в 1944 году? Разве все описанные Буниным люди уже умерли? Разве это ощущение грызущей фисташки женщины-жизни принадлежит времени?
— Во «Взятии Измаила» один из голосов утверждал, что «мы — лишь форма существования слов, язык является одновременно творцом и телом всего сущего». Вы до сих пор верите в приоритет языка над жизнью? Или все-таки сейчас вы скорее «писатель-про-жизнь»?
— Эти слова в романе говорит сумасшедший старик, одержимый придумыванием всемирного языка. Это он, а не я, писал письма Шлейеру и Заменгофу, создателям волапюка и эсперанто. Все мои тексты всегда были не про слова, а «про жизнь», и мой читатель чувствует это. Собственно, из-за этого он у меня и есть — мой читатель. Просто говорить про жизнь приходится словами.
— Вы перерабатываете текстовую руду практически любого происхождения и качества. Но все же — какие тексты абсолютно точно не ваши? Что вы на дух не переносите?
— Не терплю, когда меня как читателя «опускают», назначают мне место у литературной параши. Мол, мы, издатели и маркетологи, тебя, тупого, просчитали и вот приготовили для тебя эту дешевку, хавай! И хавают! Уплетают, судя по тиражам, за обе щеки! Мне нужны книги, которые уважают мое читательское и человеческое достоинство. Мне нужно, чтобы автор вел с читателем разговор на равных.
— Какие уроки вы извлекли из нулевых годов? Можно сказать, что Михаил Шишкин образца 2000-го и Михаил Шишкин-2010 — это довольно разные люди?
— Да, довольно разные. Странно будет, если человек за десять прожитых лет не изменится. Тогда только вышел «Измаил» в «Знамени» — у меня еще не было даже книжки. Еще не было всех премий, переводов. Все это тогда казалось таким важным — и премии, и переводы. А выясняется, все это важно получить и испытать, чтобы понять: важно совсем другое. С годами, с возрастом меняется отношение к самому главному — к смерти, и своей, и тех, кого любишь. «Измаил» — о преодолении смерти рождением детей и собиранием слов. А теперь знаешь, как дети вырастают и уходят, как слова становятся книгами и тоже оставляют тебя. Нужно не преодолевать, а принимать как дар.
— Как вам кажется — почему русская литература никак не может произвести интернационального шлягера — как «Имя розы», как «Сто лет одиночества»?
— Русская литература производила мировые «шлягеры» и весьма успешно — Достоевский до сих пор главный русский агент влияния на Западе, на Толстом вообще замешаны все основные писатели XX века от Джойса до Хемингуэя. Сто лет назад Россия была столицей мировой литературы, в Ясную Поляну из Европы ездили поклоняться, как на Святую землю. Потом русскую прозу на несколько поколений придушили, и она стала местечковой — известный феномен: когда люди долго сидят в камере, они перестают интересоваться тем, что за решеткой, образуется своя, непонятная посторонним камерная субкультура. Русская литература до сих пор занята местечковыми экзотическими проблемами, накопившимися за десятилетия сидения под стражей. Новый русский роман найдет читателя в мире, только если русские писатели перестанут писать о России и начнут писать о человеке. И не важно, будут у героев русские имена или марсианские. Когда англичане или немцы читают о Болконском и Безухове, они читают не о русских князьях и графах позапрошлого века, они читают о себе.
— Вы представляете, о чем могла бы быть ваша нобелевская лекция?
— О тексте нобелевской лекции хорошо думается, когда тебе девятнадцать. А потом уже не до того. Нобель-шнобель!