Три у Осмоловского. А у Кулика? А у Кулика два. Потому что три максимум. Чтобы три, это гений. По три перформанса — это у Монастырского, Осмоловского, Бренера. А у Кулика два. Человек-собака, во-первых. Во-вторых, проповедь рыбам.
Фото: Игорь Мухин
Проповедь теперь основной жанр у Олега Кулика. Громадный видеоэнвайронмент, даже инсталляцией это не назовешь — два этажа в ЦУМе, двухэтажная трип-антология русского перформанса второй половины ХХ — начала XXI века, сплошь в экранах и проекциях, — это ведь тоже своего рода проповедь. Так Кулик приучает публику к своему последнему изобретению, синтетическому зрелищу,
которое он сам определяет словами «пространственная литургия», — и никто не решается возразить. В начале года он что-то такое опробовал в парижском театре Шатле; поводом служила постановка Монтеверди; сейчас что-то такое он намерен повторить с историей русского перформанса. Сюжет — полсотни перформансов за сорок с чем-то лет, начиная шестидесятнической группой кинетистов «Движение» и заканчивая траблмейкерами из группы «Война». Была у Кулика мысль включить в эту антологию еще и свою проповедь в мясных рядах на Даниловском рынке (это когда Кулик с трагическим лицом и освежеванной тушкой на руках мычал что-то печально поверх купли-продажи), но потом решил, что хватит. Проповеди рыбам в аквариуме достаточно.
«Я когда это придумал, позвонил Бакштейну, он мне — что за х…ня? Какие художники будут участвовать? Я говорю, все вышеназванные. Но в то же время — я один… Единственный, кто меня быстро понял, это Леонид, владелец ЦУМа. Я ему сказал, это будет ох…тельный хеппенинг.
Экшен. Эдвенчер. Считай, это будет некий эдвенчер. Трип? Да, трип. «А что, искусства не будет?» — он спрашивает. Нет, искусства не будет.
То, что я называю литургией, — это не религия, а сумма специфических воздействий. Вот как храм рассчитан на человеческую органику, когда сам процесс начинает тебя чистить, собирает-разбирает и возвращает в новом состоянии, — помнишь, с какими лицами выходят со службы? — вот про то и я. Думали назвать проект поначалу «Крошечка-хаврошечка»: входишь в ухо одним, выходишь в другое ухо другим, претерпев попутно ряд последовательных переживаний.
Мне, как много занимавшемуся экспозицией, интересно не произведение. Интересно, как это существует в пространстве. Пространстве, которое ты фэн-шуешь только с помощью произведений искусства. Ведь часто и так: ты заходишь на выставку — и сразу ощущение удачи. Или неудачи.
Из чего появился «московский акционизм»? Все великие враз уехали на Запад. Вернулись на свою духовную родину, как они справедливо считали. У Монастырского даже был образ такой, что мы-де путешественники, исследователи, заброшенные цивилизацией исследовать некий дикий мир. Только вот нашу экспедицию забыли. Но мы все шлем куда-то отчеты. Хотя на х… никому не нужны. Но дело наше, такое у нас ощущение, — дело наше нужное. И тут оказывается, всех вспомнили. Всех забрали. И остались последние двоечники, такие распидорасы, что даже облик человеческий потеряли. Я помню это ощущение: уехали все. Кто хоть немножко шевелился. И там у всех — фурор, а здесь страна рухнула.
На Западе перформансист — профессионал, как Марина Абрамович. На Западе в эту форму чаще всего отливается социальный протест, но у нас всегда метафизические причины. У нас за перформанс люди платят родиной, кровью, судьбой. В этом видно алкание какого-то Бога, вообще смысла в жизни.
Вещей нет. Только тени. Перформанс — действие духовное в силу уже того, что он принципиально антиэстетичен: ведь там нечего продать. Никому ты не нужен.
Есть, конечно, и заказной перформанс, от которого тянет блевать: «Ну, жопу покажите, только кусать никого не надо; этого не надо, этого не надо…» У меня последние предложения были по семь, по десять тысяч евро — чтобы я где-нибудь на входе пять минут полаял. К шестидесяти годам я бы писал шампанским!
Само по себе видео — это не то. Представь, было бы видео распятия Христа. Было б жалкое зрелище».