Выходит новый роман Алексея Иванова «Блуда и МУДО». Главный герой (чьи реплики сопровождаются ремаркой «туманно ответил Моржов») думает о сексе куда чаще, чем положенные раз в сорок секунд. Это так далеко от «Золота бунта» и «Сердца Пармы», как только возможно. Обозреватель «Афиши» съездил к Иванову в Пермь

— Смотрите-ка, что получается: краевед превращается в апостола сексуальной революции. Вы готовы к тому, что вам придется столкнуться с поднятыми бровями ваших читателей — из-за смены имиджа?

— Сам лично я ничуть с этим романом не изменился. А имидж — он ведь у меня и так меняется. В «Географе» я был апостолом потерянного поколения 90-х, провинциальных интеллигентов-забулдыг, в «Сердце Пармы» стал последователем Толкиена, а в «Золоте бунта» перекинулся на Фенимора Купера, открыл русских индейцев, ну и заодно стал апологетом Голливуда. Ну теперь вот буду порнографом — до следующего романа.

— Ваш герой Моржов живет в городе Ковязине, над которым висит ПНН — «Проклятие Неискоренимой Непристойности». Это проклятие только к Ковязину относится или ко всей России?

— Безусловно, к России — и именно последнего времени. Я имею в виду порядок вещей, который мой герой называет «дешевым порно», то есть долбежка друг друга за небольшие деньги с удовольствием, но без артистизма, без декораций и, в общем, без большого смысла.

— Да-да, дешевое порно, блуд, разврат… ваш Моржов рассуждает о различиях между всем этим. В чем, собственно, разница, можете пояснить?

— Что вы меня так спрашиваете, как будто я великий специалист, профессор… этот, как его, Кони, или как его там, сексолог наш?

— М-м… Кон?

— Да, точно, Кон… Кони, то лабрадор у Путина. Я не знаю, разница ведь в нюансах, она зыбкая.

— А какой род отношений практикует Моржов?

— Я бы его квалифицировал как идеалиста. Моржов любит женщину как идеал, для него каждая женщина — отражение идеала, и с этой точки зрения она ему интересна. Ну а внешне это выглядит так, что он хочет всех.

— Полагаете, женщины обидятся на этот роман?

— Да, обидятся.

— На кого — на вас или Моржова?

— Естественно, на меня. Все-таки Моржов — плод моей фантазии. Списать все на него не получится.

— В романе отмечается «навязчивое отсутствие автора во всех моржовских работах» — имеются в виду его художества?

— Да.

— К вашим романам это тоже относится: вас там навязчиво нет. Вас нельзя идентифицировать ни с кем — и одновременно можно с кем угодно, от Моржова до княжича Матвея. Как все-таки вы присутствуете в своих романах?

— Лично я, наверное, никак не присутствую. Получается, что пишешь по системе Станиславского — навязываешь самому себе и стереотипы мышления, и стереотипы поведения героя, чтобы лучше вжиться в его шкуру; но это не значит, что становишься им насовсем, навсегда.

— Я не спрашиваю, вы ли это — Моржов…

— Да нет, конечно!

— Ну а вы там что?

— Я не могу ответить. В этом тексте меня столько же, сколько в любом другом тексте.

— «Туманно ответил Моржов». Кстати, что такое «кризис вербальности», характерный, по наблюдениям героя романа, для нашего времени?

— Я имею в виду, что наша речь перестала быть транслятором ценностей. Мы говорим — и не верим другу другу, одни и те же слова могут означать все что угодно. Когда палачи и жертвы произносят одни и те же слова в оправдание себя, речь теряет смысл. Когда расстрельная команда расстреливает со словами там «За Сталина!» и те, кто погибают у стенки, тоже кричат «За Сталина!», речь не значит ничего. Речь обслуживает коммуникации, а царствующий принцип коммуникации — это, так сказать, торговые отношения. Если раньше этот кризис выглядел как трагедия, то теперь он полностью превратился в фарс.

— В условиях кризиса вербальности внебрачные связи и снятие запрета на сексуальные отношения на стороне — скорее благо или часть фарса?

— Это не благо, и не зло, и не часть фарса, это попытка найти иные коммуникации помимо речи. Вот одна из коммуникаций — через блуд.

— А поясните, кстати, пожалуйста, для тех, кто только название слышал, что значит слово «блуда».

— Жаргонное словечко дурацкое, которое означает нелепость, заморочку, косяк, неприятность. Все это на Урале называют блудой.

— А МУДО не только «муниципальное учреждение дополнительного образования», но и нечто большее; кто-то в романе рассуждает о существовании некой космической «блуды» и внутри нее субстанции, именуемой «мудо». Что это за теория профессора Звездочкина такая?

— Это не теория профессора Звездочкина, это попытка представить какие-то архетипы, умозрительные вещи в виде физического явления.

— А можете на каком-то примере проиллюстрировать существование мудо внутри блуды?

— Ну хорошо. Вот, скажем, существует информационное поле, некое физическое пространство смыслов, причем эти смыслы хаотичны, не структурированы. И вдруг появляется какая-то структура, и вот эта структура называется «мудо». Предположим, некая организация, которая всех обманывает, и участники этой организации получают за это деньги. Вот это изначальное «мудо», архетип, и вот по этому архетипу строятся очень многие конторы в нашей реальной жизни… Это может быть банк, правительство… У любой вещи есть свое «мудо». Такой структурированный смысл в океане блуды — он и называется «мудо»…

— Смысл деятельности Моржова — сохранить МУДО.

— Ну это выясняется только к концу романа. Изначально герой собирался только потрахаться с пьяными девками и не более того. Только трахаясь, он проникался к ним чувством, хотел как-то им помочь в жизни — и понимал постепенно, что ему нужно сохранить это МУДО, Дом пионеров, потому что иначе они пойдут по рукам. И вот, сохраняя Дом пионеров, он построил свой фамильон, семью нового типа. Он не планировал ее строить, эта структура вызрела сама.

— Я правильно понял, что смысл социального феномена, который вы назвали «фамильон», не в том, что можно иметь отношения с несколькими женщинами, но — в ответственности?

— Да. В ответственности и в тайне. Фамильон сам для себя зашифрован, и не все его участники знают, что они участники. Если узнают, он может рухнуть.

— Наверняка кое-кто будет пользоваться вашей теорией фамильона для оправдания своей двойной-тройной жизни. Вы берете на себя ответственность — как человек, который сказал правду?

— Вне зависимости от того, сказал я или не сказал, она ведь существует, просто не сформулирована… Ну а на что писатель нужен? Во всяком случае, того направления, к которому я бы хотел себя причислять, — то есть писатель, занимающийся поиском айдентити. Чтобы вербализовать то, что есть. Я не чувствую за собою за то вины. Сами хороши. Неча на зеркало пенять.

— Обычно теории, на основании которых рушатся семейные ценности и оправдывается разврат, идут из Вавилона — столицы, Москвы. В вашем случае крамола явилась из провинции.

— Просто в провинции это виднее. То, что в Москве стерто со средой, в провинции, наоборот, более выпукло. Как, знаете, внезапная эрекция в обтягивающих джинсах незаметна, а вот в семейных трусах — заметна. Вот провинция — это семейные трусы. Дикое, конечно, сравнение, но другого в голову не пришло.

— Помните, вы мне рассказывали, что кто-то сравнил вас с Уэльбеком и вы вынуждены были прочесть «Элементарные частицы»?

— Да, помню.

— Странным образом выходит, что вы в России заняли уэльбековскую нишу — писателя, который сделал секс центральной темой серьезной литературы. Знакомство с Уэльбеком имеет отношение к «Блуде» или это совпадение?

— Нет, к Уэльбеку это отношения не имеет. И я не думаю, что я секс сделал главным. Не так уж его много в «Блуде» и не так уж он самодовлеющ. Секс — это так, чтоб интересно было читать. Секс-дрэгс-рокынрол. А главное-то не это.

— А что главное, Алексей?

— Главное — человеческие взаимоотношения. Если Уэльбек показывает полное их отсутствие и замену сексом, то в той конструкции, которую представляю я, отношения существуют. Сексом они, может быть, выявляются, оттеняются, но не замещаются сексом.

— Уэльбек говорит о том, что человечество переживает генетическую мутацию, в ходе которой утрачивает собственно «человеческое». И единственный способ сохранить человеческое — нежность, как раз в сексе.

— Я не думаю, что ситуация так катастрофична, но в принципе вектор развития — да, направлен в эту сторону, и в данном случае как пророк он прав. А как художник — возможно, нет. Но мне сложно судить. Я не жил в Европе, я не знаю, какие там отношения.

— Меня поразило, что внутри чьего-то фамильона может быть другой мужчина.

— Дело не в мужчинах и не в женщинах, а в том, кто лидер фамильона и на каких отношениях этот фамильон строится. В моем романе лидер мужчина, и строится он на сексуальных отношениях. Но это чисто художественный выбор. Например, Ильф и Петров писали «Двенадцать стульев», и там Остап Бендер искал стулья. А мне, например, женщины интереснее, чем стулья, так что мой герой ищет 12 женщин, а не 12 стульев. Если бы, например, Юлия Латынина написала этот роман, то у нее во главе стояла бы женщина, директор завода, и все строилось бы на том, что заводские инженеры соперничают друг с другом, кто из них более конкурентоспособен. А секса бы там не было.

— Можно ли «Блуду» — историю про мертвые души среди прочего — прочесть с помощью какого-то скрытого кода? У романа есть второе дно?

— Может, оно и видится, но это фальшивое второе дно. На первый взгляд кажется, что «Блуда» — постмодернистское произведение, с играми в цитаты из Набокова, Ильфа и Петрова, естественно, из Гоголя, но на самом деле это не игры с цитатами, а просто шутка. Это обычный реалистический роман в самом традиционном смысле.

— Чем отличается «Блуда» от «Географа»? Точнее, что бы вы сказали скептикам, которые отмахнутся: Иванов-де всего лишь написал второго «Географа»?

— Очень просто — посмотрите на дату. Вот чем отличается 1995 год от 2007-го, тем и «Географ» отличается от «Блуды». Иная проблематика, иные отношения, иные возможности у героев.

— Правда, что вам с утра до вечера звонят Чубайс и Лунгин и предлагают деньги и совместные проекты?

— Ну не с утра до вечера. Да, значимые персоны иной раз проявляют интерес…

— «Туманно ответил Моржов».

— Ну что я буду за таких людей…

— Просто подтвердите или опровергните. Вам звонил Чубайс, прочитавший ваши романы?

— Ну да. Не хочу рассказывать. Чубайс наймет киллера и застрелит меня за то, что я все разболтал.

— А Лунгин?

— А Лунгин не будет со мной дружить.

— Вы собираетесь вместе делать фильм про Ивана Грозного?

— Это же Лунгин собирается? Вот вы у него и спрашивайте.

— Но вы обзавелись продюсерским центром?

— Нет, есть небольшая компания, созданная не мною, но в тесной связке со мной. Дело в том, что сейчас многие кинематографисты обращаются к Пермскому краю как к территории, где много разнообразных ландшафтов, где хорошая инфраструктура, то есть территория, где можно снимать самые разнообразные фильмы. И обидно, что этот ресурс пропадает, что люди распыляются, никто им не показывает самого интересного и главного. И вот ради консолидации усилий был создан этот центр «Июль» — в первую очередь для проектов, связанных с моей драгоценной персоной, но в принципе — для всех желающих.

— Почему вы подняли голову от клавиатуры и занялись вещами, которыми писатели редко находят время и желание заниматься?

— Как-то вот мне все это интересно

— Но вы, бородатый человек в свитере…

— Ну свитер-то я сниму, бороду сбрею, а умище-то куда девать?

— Тут впору говорить о навязчивом присутствии героя. Ничто не предвещало в человеке с бородой будущего создателя продюсерского центра.

— А его не я создал. Просто иной раз люди ко мне обращаются, и я их туда переадресовываю.

— Ну да, Чубайс там. А что такое телепроект «Урал», которым вы, как я понимаю, после сдачи «Блуды» в печать занимаетесь?

— Как Леонид Парфенов снял «Российскую империю», вот в том же самом формате — история Урала от неандертальцев до Ельцина.

— Вы будете ведущим?

— Мне кажется, нет. Рожей я не вышел, найдутся люди и потелегеничнее, чем я, которые выскажут мои мысли.

— Это Чубайс дает денег на проект «Урал»?

— Это у него надо спрашивать. Но… черт знает. Не такая я величина, чтобы про меня помнили и постоянно держали в памяти свои обещания.

— Как полагаете, через 5 лет, когда на вас будут работать чубайсовские электростанции и лунгинская массовка, что с вами будет? Попробуйте поделить шкуру этого неубитого медведя.

— Нет, не могу. 5 лет назад я еще работал в Доме пионеров, в МУДО, и водил детей в походы. И если бы мне кто-то сказал, что через пять лет я буду сидеть со Львом Данилкиным и давать интервью, я бы этому человеку ударил в рожу, чтоб он не издевался.