Моя первая крохотная квартира в Хельсинки находилась через дорогу от кладбища. Вечерние пробежки меж могил, от Алвара Аалто до Маннергейма и обратно — по кромке залива; бессловесный флирт с зайцами и белками (белки покупались на орехи, зайцы были неприступны); крюк до невесть как сохранившейся улицы с ладными деревянными избами, в одной из которых поселился аккордеонист Киммо Похйонен.

Я поеживаюсь, проезжая сегодня улицу Хиетаниеменкату на трамвае, так же как смущался, выудив ее первый раз в интернете. Обнаружилось, что ближайшая штрассе зовется Крематорионтие. Хельсинки — столица самой сюрреалистичной страны в Европе — город потусторонний, между «здесь» и «никогда». Он смущает убитыми железнодорожными складами напротив парламента. Сбивает с толку мерзкими торговыми кварталами под землей у вокзала. Издевается над снобом, отправившимся в загранпоездку при полном параде, и его подругой на высоких каблуках. Каблук подвернется на мощеной булыжником Софианкату по дороге к храму. В ресторанах за бешеные деньги будут подливать дрянного соуса. В очереди на такси в субботу на рассвете начнут падать оземь дамы в вечерних платьях, а кавалеры станут бить друг другу физиономии. В магазинчике при Музее современного искусства «Киасма» не найдется открыток с набережными и президентским дворцом: предложат виды бензозаправок, помоек, луж — и так по всей Финляндии. Мне бесконечно мил этот город. Его готические девицы на вокзале — сестры когяру, японских тусовщиц из Сибуя. Прыщавые музыканты в трениках с лэптопом под мышкой — предмет восхищения меломанов в Лондоне и Барселоне. Зайцы, шныряющие меж могил моего кладбища Хиетаниеми и под окном вашей гостиницы, нетронутые чайные в гарнизонном Свеаборге, синие носы из кабаков Каллио — это мой Хельсинки. Этот город комфортен, как перчатка, налезает на любую руку, буде рука расслаблена. Ощущение дома возникнет мгновенно: на югенд-вокзале, в насквозь прозрачном аэропорту, в нескончаемом туннеле гавани. Дом будет с привидениями. Вокзальная башня сольется с марганцовым закатом, скульптура из гигантских табуреток — кошмарный сон IKEA — покосится на вас в вылизанном аэропорту, и прозрачная кишка-коридор в гавани протянется, как шоссе в никуда. Жирные чайки покажут дорогу к кафе «Москва». С «Москвы» начинается правильный Хельсинки. Интуристовского вида бар под ССС— держат братья Каурисмяки. В туалете памятка «Берегите воду», на стене — декрет об отделении Финляндии. Фотообои, портрет Высоцкого, олимпийский мишка, шторы в оборку и Алла Пугачева, чирикающая на скорости 45 оборотов вместо положенных 33. В соседнем баре «Корона» у Каурисмяки играет в пул популярный музыкант Вилле Вало и пьет Koff менее известный Вилле Вало — жонглер. Жонглеру не повезло с именем. Пиву Koff повезло несколько больше. Пивоварня купца Синебрюхова возникла в Хельсинки в XIX веке. Самая известная марка из невыговариваемого «Синебрюхова» превратилась в Koff, и это наиболее сносный продукт из многообразия бурды, что под видом пива (большая кружка — 0,4 л) разливают в городских барах. Каков был бы вкус финского пива, не поработай над ним русские, страшно представить. Мать-Швеция, которую по-провинциальному старательно копировала Суоми, предпочитала напитки покрепче и пива варить не умела отродясь. Соседство с Россией не худшим образом повлияло на барно-гастрономический лексикон финна: piirakka, blini, smetana и, разумеется, vodka в kapakka (кабаке) — результат культурного обмена. Кончился, правда, обмен тараканом (torakka), тюрьмой (tyrma) и будкой (butkа), что в финском понимании та же тюрьма. Но до охлаждения отношений с Петербургом княжество чтило строителя Хельсинки Александра I, превратившего захудалый поселок при форте в столицу, и пережило увлечение Александром II, впервые в истории легализовавшим финский язык. Именем первого назвали главную улицу в центре — Алексантеринкату, второму поставили памятник на главной площади — Сенаатинтори.

Но бог с ними, с памятниками: не убегут. Давайте о главном. О выпить. За барной дичью надо ехать в Каллио. В окрестностях станции метро Sörnäinen герой Каурисмяки — каждый первый. Каллио — бывший ближний пригород, рабочий район с малометражными квартирами, за которыми охотятся студенты, со скопищем алкоголиков, живущих в режиме happy hours, и кабаками kapakka, где эти самые hours происходят. Большинство кабаков описываемы нежным словом rakala — «соплятина», подразумевающим, что клиент нетрезв до соплей. Сопли капают в кружку. У меня не самая крепкая печень, поэтому бармены в Каллио не знают меня в лицо. Пухлая женщина за стойкой в Kustaa Vaasa, у которой эстонский аккордеонист лабает Интернационал, пока не упадет под стол. Шустрые молодые люди в Iltakoulu, за которыми наблюдают со стен президенты Финляндии. Мелкий азиат в Iloinen Katupoika, проливающий пиво на стол-бочку. Мелкие крысиные норки, что открываются на полгода, чтобы с гарантией, с посвистом вылететь в трубу (на три стола, со стульями из прабабушкиной квартиры, с текущим унитазом и двойной бухгалтерией), напомнят о Золотом Гае в Токио и его крохотных кабаках. Где-то в параллельном мире, между пельменной и секс-шопом на Ваасанкату, Финляндия, лидер по количеству мобильных на душу населения, любительница караоке и медитативного созерцания, факт, граничит с Японией.

Самое забавное: в Каллио открыты гей— и лесби-клубы, что не иначе должны быть кузницей Томов-ов-Финланд и их безымянных пока сестер. Самое колоритное заведение Roskapankki («Мусорный банк») названо в честь государственной конторы по выколачиванию долгов. В начале 1990-х в Финляндии случился затяжной финансовый кризис. Государственные мужи придумали контору со звучным названием Omaisuudenhoitoyhtio, чтобы выуживать неоплаченные кредиты из заемщиков. В народе контору переименовали в «Мусорный банк», а в кабаке в Каллио написали на двери: «Этот банк не получает субсидий» — и разукрасили потолок изображениями старых стомарковых купюр с усатым Сибелиусом. «Мусорный банк» — громкий, нескладный, волшебно-какофонический гимн Каллио, где крохотные кухни завалены пустыми бутылками, где рвут на груди последнюю рубаху и со страхом ждут valomerkki, светового сигнала за полчаса до закрытия, означающего: бар прекращает отпускать алкоголь. Самое страшное время суток в жизни финна — с трех-четырех ночи, когда закрывается последний бар, и до семи утра, когда открывается первый завалящий супермаркет с пивом. Самая добрая фея — контрабандист из Питера или из Выборга, снабжающий его по звонку дешевым алкоголем. Самое доброжелательное место, покуда лень ехать в Эстонию, понятно, Каллио, где пиво стоит €3 за кружку, а не €5, как в центре. У Каллио даже был свой писатель — Юха Вуоринен, воспевший его пять лет назад в «Дневнике алкоголика», уморительном литературном вязанье, но о переводах «Дневника» я никогда не слышал. Жаль: это был бы первый пункт в списке современной литературы по Хельсинки.

Спускаясь от метро Sörnäinen к площади Хаканиементори, я каждый раз пытаюсь угадать, в какой из соседних кабаков заходила президент Халонен — некрасивая, невероятно обаятельная тетка родом из Каллио. Представляю, как она выбирала тушку лосося и веник для сауны на рынке Хаканиеменхалли — менее туристическом, чем рынок под окнами президентского дворца, и от того более аутентичном. В Каллио всегда хорошо шли дела у социалистов: население голосовало за, архитектора Алвара Аалто упрашивали водрузить на местный Дом культуры серп и молот, на Хаканиементори открывали конторы профсоюзы, а социал-демократическая партия отстроила тут себе немаленькую резиденцию. Финские социал-демократы, как когда-то прятавшийся на Хаканиементори Ленин, заказывают 0,5 за клеенчатыми столами в просторных югенд-залах Juttutupa. Кабак Juttutupa — последний оплот Каллио. Дальше, за мостом, лепятся друг к другу горделивые национал-романтические дворцы Круунунхака, и после кофеен и баров в полуподвалах Лиисанкату (советую домашний Harry’s Bar) неминуемо загорятся вывески жутких привокзальных ресторанов. «Привокзальный» в Хельсинки — слово с двойным дном. При вокзале сосредоточен гламур. С мягкого украинского Г. С неоновыми вывесками, с сиротливой претензией на дизайн, с неизменными очередями в пристойного вроде бы вида клубы, бары и рестораны. Это дело оставим приезжим в столицу, несчастным клеркам и тем самым, утонченным, на каблуках. В финском языке, к слову, удивительное дело, нет разделения на он и она. В сумочке у светской барышни, собравшейся в клуб, как правило, помещается бутылка водки. Местный аналог журнала «Афиша» ежемесячно проводит среди клабберов обоего пола соцопрос на тему: «Собираетесь ли вы сегодня надраться?»

Я, признаться, стесняюсь этого города. Мне неловко объяснять друзьям, что единственный в городе прокат велосипедов может быть закрыт в воскресенье. Что выставка х…в, нарисованных на тетрадных листах, — главная в национальном Музее современного искусства. Что в городе три с половиной ресторана, где всегда можно хорошо поесть. Но у меня есть к нему ключ: я знаю, как договориться с якобы закрытым прокатом велосипедов через стенку с рок-клубом Leningrad Cowboys. Догадываюсь, что после сумасшедшего Калерво Палсы с его х…ми в «Киасма» выставят паранормальную видеохудожницу Эйю-Лиису Ахтилу, нежно любимую в Тейт-Модерн. Я понимаю, что, если удастся доплыть до ресторана-яхт-клуба NJK (в вилле на острове), вечер не пропадет. Что прогулка вдоль изрезанного заливами столичного полуострова лечит любые обиды, а велосипедный марш-бросок по расчерченному виллами Мунккиниеми, по западным острова Куусисаари, Лехтисаари, Лаутасаари, где колеса прыгают на деревянных мостках и белки пугливо наблюдают за ними с деревьев, вовлечет в сговор с этим городом даже самого упрямого сноба.

Честно говоря, я обещал себе забыть о белках. Любые три предложения про любую скандинавскую столицу обречены на то, что в них вскочит не заяц, так белка. Но — живность в сторону — ни в Стокгольме, ни в Копенгагене над VIP-туристом не будут издеваться с такой восхитительной простотой. Ни Сёдермальм, ни Христиания не дыхнут в лицо таким перегаром, как Каллио. Хельсинки, если разобраться, город терапевтический, призрачный, прозрачный. Очень тихий. Рай в июле. Ад в ноябре. Требуется имеющий уши.