Смотреть нового Годара в каннский зал «Дебюсси» набилось на треть больше людей, чем этот зал, по идее, вмещает. На 40-й минуте (где-то между титром «Камо грядеши, Европа?» и декламацией отрывка из Александры Марининой) я понял, что больше не могу, и еще минут десять набирался мужества: просто встать и выйти было примерно как крикнуть «зиг хайль» в Музее холокоста. Все-таки встав, я сразу упал, споткнувшись о чьи-то голые ноги, — рядом с креслом оказался плотный клубок из шести французских школьниц, конспектировавших фильм в блокноты. Стоявшая снаружи охранница, до того стрелявшая у меня сигареты, демонстративно отвернулась.
На голубом глазу сообщать сегодня, что Годар сошел с ума, конечно, немного глупо. Он сошел с него давно, и под этот факт давно подведена солидная теоретическая база. То, что в отличие от других великих сумасшедших в своем безумии Годар неприятен, тоже объяснимо: его роман с кино, как бывает с яркими романами, перерос во взаимную ненависть; его фильмы даже смонтированы так, как нервные люди режут на куски фотографии бывших возлюбленных. Если начать пересказывать «Социализм», его, скорее всего, захочется немедленно посмотреть — поздний Годар в первую очередь и предназначен для пересказов и обсуждений. Потому о нем уже 20 лет и пишут одно: непросто для восприятия, но масса идей, надо дать себе труд их разглядеть за радикальной формой. А что Годар сегодня примерно так же радикален, как сломанная магнитола, нехорошо говорить: это как упрекать старого человека за то, что у него лысина и слабые коленки. Речь вообще не о Годаре, а о зале «Дебюсси». Это один из лучших в мире кинозалов. Когда-то тут после премьеры «Мертвеца» Джармушу кричали с балкона: «Джим, это говно!», тут каждый год эксперты радостно освистывают Германа-старшего, фон Триера и Белу Тарра. Глядя, как завороженно эти люди вслушиваются в кусок из Марининой, понимаешь, что Годар, который когда-то давно сорвал открытие Каннского фестиваля, повиснув вместе с Трюффо на занавесе, в конечном счете и в этот раз все сделал правильно.