Незадачливый герой пьесы Ибсена «Пер Гюнт» много лет скитался по миру, занимаясь сомнительными делишками в Африке, только для того, чтобы в самом конце, когда публика уже начинает храпеть, обнаружить, что Сольвейг все это время сидела дома и ждала его возвращения.
Точно такая же история случилась недавно со мной, хотя для полного соответствия много лет следует заменить на три, сомнительные делишки на честный труд, а Сольвейг — на игровой автомат «Магистраль».
Дело в том, что однажды в Сан-Франциско, вместо того чтобы гулять туда-обратно через мост Голден-Гейт или пойти на концерт группы Cypress Hill, я полдня провел в ангаре, известном как Musée Mécanique. Этот грандиозный музей американских игровых автоматов собрал ныне покойный Эдвард Галланд Зелински, который всю жизнь колесил по штатам в поисках потенциальных экспонатов, ремонтировал их и дальновидно заменял пятицентовые монетоприемники на двадцатипятицентовые.
Музей у Галланда получился чудесный, с кучей старинных пинболов, машиной для предсказания будущего и какими-то совсем антикварными приспособлениями, изобретатели которых успели скончаться еще до Первой мировой. Эх, подумал я тогда. Жаль, что у них нет советского автомата «Воздушный бой», на который я спустил три рубля в 1989 году. Дело, помнится, происходило в Ленинграде на площади, которая тогда не называлась вообще никак, а теперь именуется Австрийской.
И только год спустя я узнал, что в Москве тоже есть люди, которые собирают старые игровые автоматы — причем именно советские. Они чистят их, крутят внутри отвертками и возвращают к жизни — а потом дают поиграть всем желающим в «Городки» и прочую дребедень, при виде которой у бородатых мужчин потеют руки и наворачиваются на глаза слезы узнавания.
Поэтому на этих выходных, пока москвичи всматривались в небеса в поисках исландского пепла, я надел кепку и отправился на Малую Ордынку, где у музея только что появилось новое помещение.
Там, в пахнущих штукатуркой залах с большими окнами, стояли все динозавры, когда-либо побывавшие объектами вожделения советских мальчишек, — склепанные из запчастей для танков, раскрашенные нетрезвыми малярами, с выведенными по трафарету инструкциями: «Цель потопляется при попадании в нее торпеды в момент совмещения с ней крестика». Шипящий «Морской бой» с вонючим перископом и спецэффектом в виде черного силуэта кораблика, совершающего кульбит на фоне алого взрыва. «Магистраль» с хорошо смазанными рулями, кривляющейся рожей в шлеме и трассой «Гоночная», на которой встречается жирный коричневый автомобиль на две полосы. И тот самый «Воздушный бой», где в перекрестии пулемета дрожат три разноцветных самолетика, а рукоятка с гашеткой, кажется, специально сделана так, чтобы не реагировать на действия играющего.
Самое главное, что на человека, который помнит 1989 год, этот дребезжащий паноптикум производит более сильное впечатление, чем может показаться. Восторг, ностальгия, ненависть, печаль, фрустрация — много ли на свете музеев, которые способны вызвать столь разнообразные эмоции? Musée Mécanique, во всяком случае, на это не способен. Не знаю, сколько пятнадцатикопеечных монет, которые идут в кассе по тридцать рублей, провалились в недра железных ящиков, но, откровенно говоря, был момент, когда я подумал — почему бы не появиться на Ордынке с монеткой не веревочке? Увы, на сайте музея специально предупреждают: веревочки в советских автоматах не работают.