13 июня на полигоне Вумера в Австралии приземлилась капсула, сброшенная с японского зонда «Хаябуса». Семь лет назад зонд отправился к астероиду Итокава между Землей и Марсом, сел на него, а потом вернулся обратно, доставив, как до сих пор надеются, микроскопические образцы инопланетного грунта. История полета «Хаябусы» — настоящий триллер. У аппарата протекали топливные баки, его батареи прекращали работу из-за солнечной активности, его маленький робот «Минерва» погиб, перейдя на вечную орбиту. Зато теперь мы знаем, что долгие межпланетные полеты с использованием ионных двигателей существуют не только в воображении Джорджа Лукаса.
Осуществить такую операцию — все равно что попасть с пятого этажа шариком жеваной бумаги прямо в лысину директору школы, притом что пятый этаж находится в Москве, а лысина — в Петербурге. Это триумф нашей цивилизации. При этом никто этим триумфом особенно не интересуется. Всех гораздо больше волнует исход следующего матча с участием Ганы.
Похожая ситуация уже была описана в романе Станислава Лема «Возвращение со звезд». Главный герой, Эл Брегг, прилетает из экспедиции на Фомальгаут. Он постарел всего на десять лет, но на Земле за это время прошло сто. Общество радикально изменилось: благодаря процессу под названием «бетризация», человечество потеряло способность к агрессии, построив идеальный мир, где остались искусство и технология, но исчезли опасности и дерзание. Результат экспедиции Брегга — не камушки, которые она привезла с других планет, а доказательство возможности самого предприятия, — оказывается не нужен никому, кроме горстки таких же, как он, астронавтов. Человечество потеряло интерес к освоению космоса. Предсказания Лема вообще отличаются невероятной точностью — например, в том же «Возвращении со звезд», впервые опубликованном в 1961 году — как раз когда вернулся из первого полета Гагарин, — описывается устройство под названием «оптон», известное сегодня как Kindle, а его города очень похожи на суперсовременные мегаполисы вроде Токио или Гонконга. Вот и с обществом Лем угадал. От агрессии мы пока не избавились. Но наша страсть к космическому авантюризму практически сошла на нет. А ведь в 1961 году дела обстояли совершенно иначе. Имя Гагарина не повторяли разве что в Новой Гвинее. Детей называли Юрами. Инерцию этого обаяния мы чувствуем до сих пор — чего не скажешь о событиях, которые происходили за пределами земной атмосферы за последние тридцать лет. Последний раз, когда о космосе говорили буквально все, была катастрофа «Челленджера». Даже потеря «Коламбии» не воспринималась так остро — вероятно, потому, что не сопровождалась большим взрывом. Что же говорить о других программах? Приключения марсианского трактора сейчас вспоминают только в «Big Bang Theory», а новости с МКС уступают по цитируемости известиям из Перми.
Есть ли шанс у космоса снова стать частью поп-культуры? У меня на этот счет есть две надежды. Первая — что поможет жанр научной фантастики, который, судя по фильмам «Пекло» и «Луна», сейчас снова находится на подъеме. Вторая — что это сделает Ричард Брэнсон, компания которого собирается уже в этом году начать суборбитальные коммерческие полеты. Может быть, через несколько лет вернется время, когда дети сначала будут хотеть стать космонавтами и только потом менеджерами по маркетингу в крупном рекламном агентстве. Потому что, видите ли, какое дело: космос обязан быть клевым. В конце концов, кеды, футбол и ресторан Студии Лебедева будут актуальны лишь до тех пор, пока жива наша планета. А планету мы скоро убьем окончательно.