В прокат выходит «Морфий» Алексея Балабанова, экранизация булгаковских «Записок юного врача». Зная, что Балабанов ненавидит интервью, «Афиша» вручила диктофон артистке Ингеборге Дапкунайте, сыгравшей в «Морфии» главную женскую роль

Балабанов: Знаешь, хочу извиниться перед ­тобой. Про меня Плахов книжку написал после «Войны», было интервью, и там я про тебя сказал, что ты не русская артистка.

Дапкунайте: Ну я поменяла же твое мнение, да? Время идет, все меняется.

Балабанов: Меняется, согласен. Хотя я в том интервью сказал, что ты очень хорошо сыграла.

Дапкунайте: Ну и я была тогда другая. Может, с тех пор я обрусела…

Балабанов: Самая гениальная сцена «Войны», ­когда Дапкунайте…

Дапкунайте: В речке! Ну это же ты придумал. Ты помнишь, как ты сказал, тогда была премьера «Брата-2», помнишь? И ты бился, бился: «Мне ­надо с тобой увидеться, надо увидеться». Это было месяца три до съемок, а у меня другие съемки идут. И ты говоришь, вот будет премьера «Брата-2», ты приходи в клуб, но только пораньше, а то потом мы будем пьяные и я ничего не смогу тебе рассказать, а мне очень важно тебе рассказать.

Балабанов: Но познакомились мы до «Войны» еще.

Дапкунайте: Гораздо раньше, конечно. Ты всег­да мне нравился, я хотела у тебя сниматься. А потом, после первых дней съемок, у меня было чувство, что я самая худшая актриса на свете. Потому что ты ходил такой… А я… А потом приехал Сережа Бодров и говорит: он всегда такой, ну ты что, расслабься. А ты помнишь, как мне ступни заклеивали, чтобы я не чистыми босыми ногами по говну ходила. Мы должны по дороге длинной идти, а там овцы прошли и овцы оставили… А ты говоришь: идите, идите!

Балабанов: Конечно, надо было идти.

Дапкунайте: А я думаю, ну как же по говну ­идти? А потом я подумала, что уже разницы нет, и ­со­рвала этот пластырь с ног. Самое худшее было не по говну ходить, а помнишь, когда там стреля­ли все, а мы должны были у стенки прятаться. Так вот там рядом с нами сидела корова. И нам надо было бояться, нам страшно, нам страшно, тут отреза­ют головы! А там лежит эта корова, а когда жарко, на корову налетают страшные мухи, которые куса­ются как собаки. И мы сидим, и все эти мухи на нас, я поклялась себе на всю жизнь...

Балабанов: Ты знаешь, стесняюсь, не хвастаюсь, но как ты сыграла удивительно. Хорошая роль ­по­лучилась.

Дапкунайте: Вот «Морфий», почему ты при­думал его? Почему ты решил его снимать, из-за ­Сережи (сценарий «Морфия» написал Сергей ­Бодров-младший. — Прим. ред.) или он у тебя всег­да сидел в голове?

Балабанов: Нет, из-за Сережи, конечно. Я ­сце­нарий, кстати, очень сильно переделал, между на­ми говоря. Он структуру придумал, а я там уже доделал.

Дапкунайте: А когда ты в первый раз подумал, что хочешь картину снять?

Балабанов: В детстве я из рогатки стрелял, в фут­бол играл, бомбы делал. И все эти самопалы, это же все из моего детства. Я всегда снимаю кино про себя, всегда.

Дапкунайте: Но все равно — когда же ты решил, что хочешь снимать кино?

Балабанов: А ты когда?

Дапкунайте: Ты знаешь, я знаю подсознательно, что меня заразило. Мне знаешь сколько лет ­было? Четыре. И я играла в «Мадам Баттерфлай», в опере, сына. Приехала итальянская звезда, и меня подвели к ней, новоиспеченного ребенка, и она мне на сцене отдала все цветы. Саму предысторию мне, конечно, рассказывали потом, а вот сцену, людей, как это было, я сама помню — смутно, но помню. Мы выходим из театра из служебного входа с те­тей за руку, и она держит эти цветы, и рядом стою я, а народ ждет эту звезду, и видят меня, и говорят: «Так это же эта, она», — и начинают мне хлопать. Вот это я помню.

Балабанов: А я на третьем курсе института стал ­писать рассказы.

Дапкунайте: А где ты учился?

Балабанов: Нижний Новгород, город Горь­кий в то время, институт иностранных языков. ­Переводческий факультет, английский и французский. Я в Манчестер ездил по обмену в 1980 году, я на стадионе был, где играли «Ливерпуль» и «Манчес­тер». Мы там жили в семьях разных.

Дапкунайте: А ты помнишь этих людей?

Балабанов: Конечно. Они нас кормили, поили. Мы с собой очень много водки привезли хозяевам-англичанам, и они нам наливали по рюмочке. А сами не пили. Они пожилые люди, хорошие пожилые люди были.

Дапкунайте: Ну а вы там учились или не учились?

Балабанов: Учились-учились. Там был очень ­хороший преподаватель, мы его звали Лосось.

Дапкунайте: А девушки?

Балабанов: А девушек не было.

Дапкунайте: Совсем? И своих не было?

Балабанов: Дай я про Лосося расскажу. Он очень ­высокий человек такой был. И он с нами когда игры устраивал, когда сценки разыгрывал — на самом деле это самое лучшее, когда язык учишь.Устраивал такие штуки: я всегда был бандитом. А он на самом деле в этом… в зале суда работал.

Дапкунайте: Судьей?

Балабанов: Нет.

Дапкунайте: Адвокатом?

Балабанов: Нет.

Дапкунайте: Свидетелем?

Балабанов: Ну нет же. Ну как это называется, где эти 12 человек сидят?

Дапкунайте: А, присяжные.

Балабанов: Да, поэтому он все про это знал и придумывал такие истории: я всегда был бандитом, ­который сидел за решеткой. И все так интересно, и все так старались, играли.

Дапкунайте: А ты работал когда-нибудь по специальности — переводчиком?

Балабанов: Работал, конечно.

Дапкунайте: И я работала. Когда я поехала в Лондон, и не было литовских переводчиков, я на суде переводила. И я, чтоб меня никто не знал, взяла псевдоним — миссис Стокс. Мне было очень ­интересно. Один раз у меня был русский, который в Литве жил. Его привезли из тюрьмы, а он говорит, что сочиняет песни политические. И просит полит­убежище, пото­му что он сочиняет эти песни и на него есть гонения. И вот огромнейший суд английский, сидит судья, ­адвокат… А он говорит: «Что ему, бля, что я ему, бля…» Говорит только матом. У меня начинается истерический смех, я начинаю плакать — я не знаю, как это перевести, это непереводимо. А потом его просят: «Ну спойте нам политическую песню». И он начинает выть, и выть тоже матом. А мне — ­переводить эти стихи, и я сижу как дурочка, ­пере­вожу стихи на английский, матовые.

Балабанов: Вот ведь как.

Дапкунайте: Скажи, а когда ты начинал писать на третьем курсе…

Балабанов: Я вел дневник в то время, он у меня до какого-то времени хранился, а потом потерялся. Очень интересный дневник, я писал обо всем, о чем мечтал и думал. И там в дневнике были всякие ­разные идеи, они были абсолютно романтические и совсем не такие, как то, что я сейчас снимаю. Сказочные, красивые.

Дапкунайте: То есть ты рассказы в дневник ­писал?

Балабанов: Нет, рассказы — это было отдельно. А дневник… Девочке писал, которая потом улетела.

Дапкунайте: А кто у тебя первая любовь была?

Балабанов: Первая… В 10-м классе к нам пришла девушка из другой школы, новый человек, новое все. Рот вот такой. Красота.

Дапкунайте: А ты в классе был такой… главный, да?

Балабанов: Да, главный был.

Дапкунайте: И девушка сразу запала.

Балабанов: Ну да. Потом институт был, в институте я вообще был главным, там дискотеки, всех знаем. Ты представляешь, что это — когда всех знаешь?

Дапкунайте: А когда же ты начал кино снимать?

Балабанов: После армии… в армии. В армии я все придумал, что как бы буду кино делать. Не знал что, но в кино. Дело в том, что мой папа был главным редактором Свердловской киностудии.

Дапкунайте: А-а, помог то есть.

Балабанов: Ну как. Я после армии сразу пришел и пошел в режиссеры. И поехал по стране. Первый фильм был про этих, про первопроходцев.

Дапкунайте: Ты всегда снимаешь про себя?

Балабанов: Я всегда снимаю про себя.

Дапкунайте: А ты заметил, что твои фильмы ­не­которые идут на цитаты?

Балабанов: Ну идут, но это не главное же — пусть идут. Я считаю: если фильм хочется пересмотреть, то это хороший фильм. «Брата» я раз пятнадцать смотрел.

Дапкунайте: А чтоб не свой — вообще чужой чей-то фильм ты смотрел много раз?

Балабанов: Мне очень нравится фильм Коэнов... «Старикам здесь не место».

Дапкунайте: А-а, новый. Я еще не видела, ­бе­регу его.

Балабанов: Не видела? Посмотри. А еще люблю «Фарго».

Дапкунайте: Ах, это мой любимый фильм! Самый любимый фильм. Я сегодня как раз откры­ла ­багажник, а он там лежит, и я говорю: «Это мой ­самый любимый фильм». А до этого, когда еще ­со­всем не было фильмов, мало, я любила фильм с Одри Хепберн, где у нее папа скульптуры крал.

Балабанов: Ну это очень старый фильм.

Дапкунайте: Очень старый, да, ну я же говорю, в детстве я его любила. Так что же «Морфий»?

Балабанов: А что «Морфий»? Вот, доделали. Сейчас уже звук есть, ты же со звуком не видела его? Это очень круто.