Константин Владимирович Анохин — профессор, член-корреспондент РАН и РАМН, руководитель отдела системогенеза в НИИ нормальной физиологии имени своего деда, П.К.Анохина, — занимается нейробиологией памяти: исследует, какие химические вещества задействованы в записи воспоминаний в мозге, а какие могут их стереть. В его лаборатории проводятся и другие удивительные опыты: например, как сделать мозг подопытных мышей совершенно прозрачным, чтобы его было удобно разглядывать. Накануне его лекции в рамках Дней науки «Афиша» поговорила с Анохиным о состоянии нейронаук.
— Почему вы решили заняться нейронауками, почему это интересно?
— Наш мозг — это самое интересное из того, что осталось сегодня непонятым человечеству. Потому что он и есть мы сами. Включая и те миры, которые мы создаем, — миры нашей памяти, воображения, человеческой культуры. Мой американский коллега, Кристоф Кох, написал недавно в своей книге о нейробиологии сознания: «Технологии, позволяющие раскрыть, как субъективный разум возникает из объективного мозга, становятся реальностью. Следующие несколько лет окажутся решающими в этом плане». Он имел в виду такие методы, как функциональная магнитно-резонансная томография или регистрация активности отдельных нейронов в мозге человека. С их помощью Кох с коллегами обнаружили клетки мозга, которые реагируют на очень специфическую и субъективную информацию: скажем, на фотографии Билла Клинтона или Сильвестра Сталлоне. Получается, что с одной стороны такой нейрон — обычная клетка организма, объект исследования биологов, а с другой, он таит в себе частичку нашей уникальной личности. Как клеткам нашего мозга удается сочетать эти два столь разных лика? Это лишь один из примеров фундаментальных вопросов, которыми занимается сегодня нейронаука.
— Много ли мы знаем о том, как работает мозг?
— С одной стороны, в мире сейчас издается около 500 журналов о мозге и его функциях. Это десятки тысяч статей в год — огромнейший объем знаний. Но с другой, к ним более чем применимо горькое эйнштейновское «как много мы знаем и как мало понимаем». Статьи по описанию тех или иных зон мозга, отвечающих за желания, ненависть, романтическую любовь, восприятие красоты, выходят одна за другой, однако мы еще очень плохо понимаем, как эти процессы интегрируются в единую картину. Когда испытуемый смотрит на фотографию любимой девушки, в его мозге одновременно активируются многие миллионы нервных клеток, распределенных по десяткам нервных структур. А карта активности у этого же человека при рассматривании снимка симпатичной, но нейтральной ему девушки, несколько отличается. Вычитая вторую картину из первой, исследователи выявляют зоны мозга, специфически связанные с изучаемым психологическим процессом. Представим себе, что речь шла бы о живописном полотне мастера, скажем, «Джоконде», и о его копии кисти неизвестного художника. И мы путем вычитания этих изображений смогли бы определить участки, где копировальщик положил краски иначе, чем Леонардо. Смогли ли бы мы по этим отдельным штрихам уловить образ загадочной улыбки Моны Лизы? Нет, не смогли бы. Точно так же, как не можем с помощью методов вычитания активности мозга при разных состояниях понять принципы его работы как целого.
— На ваш взгляд, какие глобальные цели стоят перед нейронауками? Достижимы ли они и в какой перспективе?
— Наша конечная цель — понять, как работает целый мозг, как он порождает разум и сознание. Проблема в том, что отдельные факты, как много бы их ни было, слабое подспорье в решении этой задачи. Нужна глобальная, объединяющая их теория. Мой дед, автор одной из таких теорий, говорил по поводу подобного порогового эффекта: «Даже тысяча рыбацких лодок не способна заменить один броненосец». А для создания броненосца необходима специальная установка на его возведение, нужны верфи, инженеры, целые отрасли промышленности — все то, без чего легко обходится строительство рыбацких лодок. Или проведение отдельных исследований в сегодняшних науках о мозге.
— Увидим ли мы при жизни воплощение каких-то научных фантазий — например, запись снов?
— Знания в этой области растут так быстро, что мы часто не успеваем их даже осознать. Я думаю, что через некоторое время реальностью станут такие фантастические вещи, как чтение мыслей и передача мыслей на расстоянии. Я также считаю, что со временем большинство людей перестанут размышлять о том, как это происходит, также как мы сейчас мало задумываемся о принципах работы телеприемников или мобильных телефонов. Однако за этими технологиями будет стоять крупнейшая научная революция — расшифровка мыслей как материального процесса, который можно регистрировать, отводя сигналы от клеток мозга. Работа над изучением нейронных механизмов мыслей и созданием технологий их передачи ведется уже сейчас, и я расскажу об этом в своей лекции.