Кураторы приходят и уходят, а Бакштейн остается. Комиссар Биеннале, автор идеи, сценарист, исполнительный продюсер и режиссер, а также серый кардинал, если угодно, Иосиф Маркович Бакштейн — величина постоянная. Подобного рода активность называется «бакштейн-функция» в «Словаре терминов московской концептуальной школы». Кураторы? Это только выставки; Бакштейн и есть Биеннале. Сам по себе достопримечательность программы, среди бандерлогов слывет личностью загадочной и судьбоносной. «Афиша» записала мысли Бакштейна о современном искусстве.
Фото: Иван Пустовалов
Не могу согласиться, что современное искусство — область автономная и герметичная. Толпы, которые гуляют по «Винзаводу», убеждают в обратном. Опасность как раз в том, что современное искусство может оказаться лишь элементом массовой культуры. Мы и так уже немножко растворяемся в структурах культурной индустрии.
Что такое биеннале? Биеннале — это а) крупная, б) периодическая, в) интернациональная выставка современного искусства. Теперь смотрим. Крупная? Крупная. Периодическая? Ну да. Интернациональная? Есть даже принцип, что на биеннале не может быть более 15 процентов местных художников. То есть если биеннале в Стамбуле, то не больше 15 процентов турок. А иначе это превращается в местную, очень локальную историю.
У художника нет национальности. Пейзаж — он и в Африке пейзаж. Не должно быть того, что мы называем «этноклише». Вот, скажем, Ширин Нешат: это уже этноклише. Слишком она уж утрирует свою восточность.
Люблю радикальные подходы. Когда идея только обсуждалась, мы решили, что биеннале в России должна быть именно зимой. То, что она теперь осенью, — вопрос чисто технический, я бы сказал, и финансовый. Просто начало года, календарного и финансового, — очень сложный период. Постоянный аврал. И после двух раз мы решили, что не сможем пережить это снова.
Средняя биеннале — форматная, так сказать, — стоит 3 млн евро. Плюс-минус.
Работать надо с топовыми брендами. Я этому у компании Mercury научился. Это только технология, тщеславие ни при чем. Людей, которые могут делать события такого масштаба, в мире двенадцать-пятнадцать. Это сложный, очень специальный род деятельности — и мало кто это умеет. Но если умеет, то это высокий класс. Какой-нибудь Ханс Ульрих Обрист может выставку сделать нажатием пары клавиш на компьютере; у него архив огромный. Я, например, не помню точно, где что стояло на прошлых биеннале, а он помнит! Убедить таких людей участвовать в этой истории, которая выглядела абсолютной авантюрой, в первый раз было неимоверно сложно. Да и сейчас Жан-Юберу Мартену во Франции говорили: старик, ты с дуба рухнул, куда ты суешься, это же Россия!
У Мартена будет интересная выставка, но еще важнее, пожалуй, что его участие укрепляет нашу репутацию. В художественном мире репутация много значит. Больше, чем в театре или кино. У нас все сложнее. Критерии качества и профессионализма размыты, в кино или музыке они гораздо жестче — а у нас? Одни пятна считаются гениальными и правильными, а другие посредственными и неправильными. А почему?
Мы можем спорить о том, относится ли какой-либо атомарный факт к явлениям современного искусства или не относится, но четкое ощущение различия — вот это искусство, а это уже нет — есть у всех нас. То, что Мартен называет свою выставку «Против исключения», где вместе с Мариной Абрамович или там Вимом Дельвуа выставляет творчество аборигенов и афганских ткачих, сути дела не меняет. Это у Мартена такой кураторский жест. Он, как говорится, в авторитете и имеет право подвергнуть сомнению и критике границы и критерии «искусство — не искусство». И художественное сообщество с вниманием и уважением выслушает его мнение. Но это его мнение. Притом не надо думать, что «Против исключения» подразумевает какую-то специальную кураторскую индифферентность, типа любое лыко в строку, все довольны. Мартен из-за конфликтов и дискуссий вокруг своей знаменитой выставки «Маги земли» был вынужден покинуть пост директора Центра Помпиду, вообще уехать в Германию!
Я ввел понятие — критическая масса легитимности. Означало это, в частности, что одного Бирнбаума или одного Мартена для оправдания современного искусства в глазах российского общества было бы недостаточно. Надо было элементарно брать массой. Поэтому первые биеннале были коллективными кураторскими проектами. И поверьте, очень непросто было заставить их работать вместе! Достижением было уже то, что они не разбежались; была куча разных историй — конфликтов, интриг… Такого прецедента вообще не было: столько звезд сразу, да еще в Москве! Зато потом все сказали: ну если у них это получилось, то в Москве, видать, крутые ребята.
Лично для меня признанием того, что нам удалось что-то сделать, послужило письмо из офиса «Документы», которая у нас считается событием, гораздо более важным, чем даже Венецианская биеннале. «Документа» определяет тренды на ближайшее время. Бюджет «Документы» в несколько раз превышает бюджет Венецианской биеннале. И вот я получаю письмо, из которого явствует, что я должен войти в состав комиссии, которая будет выбирать куратора следующей «Документы». Вот уважение!
Авантюра? Да я этим только и занимаюсь. На этом, можно сказать, специализируюсь.