Батарея Раневских: интервью с Дмитрием Крымовым

В Москве 80 спектаклей по Чехову. К юбилею писателя Дмитрий Крымов поставил 81-й — перформанс «Тарарабумбия». Елена Ковальская побывала на его репетиции

Фотография: Лена Насибуллина

Сталкиваюсь с Дмитрием Крымовым еще в лифте. У него под мышкой книжка, в руке красный мешочек старинного лото. Так, видимо, он и шел в «Школу драматического искусства» по Сретенке. Крымов предупреждает: то, что я увижу, не спектакль, а только заготовка. Вагон еще не подвезли, фасад дома не построили, транспортер скрипит…

С нами поднимается девушка-бутафор со старинным саквояжем. Крымов видит саквояж и оживляется.

— Откуда такой? Я не видел.

— Он работает у нас, — говорит девушка с такой гордостью, будто речь идет не меньше, чем про актера Меньшикова. — Кстати, про трехметровые ноги. Сапоги на них не налезли.

В коридоре наталкиваюсь на целое семейство чемоданов. В зале во всю его длину протянулся по­диум, стулья для зрителей — как на модных показах.

Крымов взбирается на подиум и высыпает из мешка лото. Бочки катятся в зал под стулья.

— Отлично, — говорит, — мальчику это занятие на полчаса.

Скоро гаснет свет, и Крымов командует: ­«На­чали!» Луч высвечивает подиум. По нему со всех ног мчится актер, гремя старинной же­стяной ко­робкой с надписью «Халва». Споты­кается, просыпает из жестянки то самое лото. Собирает его, по­куда в спину его не толкнет звук удара. Он оборачивается — и идет, обора­чиваясь, к дому.

— Здесь мальчик пятилетний будет, голенький, — шепчет Крымов. Я задумываюсь, где у Чехова пятилетний мальчик? Бобика помню, Софочку, но те младенцы. А пятилетний мальчик, голенький?

Актер исчез за дверью фанерного фасада. За ним помчалась обезумевшая женщина, за ней ло­хматый старик. Минуту спустя они выходят из двери с опрокинутыми лицами — несут простыню, сквозь которую просвечивает человеческое тело. Так мальчик умер?

В следующий раз дверь распахивается, чтобы выпустить артиста Яцко. «Та-ра-ра-бумбия!» — объявляет Игорь Яцко и делает шаг вперед. За ним вы­ступает военный оркестр, за оркестром солдаты. Они маршируют за нянькой и стариком, несущими мертвого ребенка. Пара, другая, десятая, всего пятьдесят человек, а кажется — бесконечность. Они идут, а в голове звучит из «Трех сестер»: «Музыка играет так весело, так радостно, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем…»

Пошли чеховские героини на ходулях, рыбаки во главе с писателем Тригориным, армия Раневских и Сориных с теми самыми чемоданами; люди не хотели идти, но в спину их толкал тот же звук, который гнал мальчика. Костя Треп­лев стрелялся, и еще трое Треплевых плелись за тремя Аркадиными. Плыла гондола в натуральную величину, и Чехов писал родным, что в Венеции дешевле, чем в Крыму, поэтому на следующий год нужно ехать всей семьей. С приветствием писателю вы­ступили сборная по синхронному плаванию и до­блестные советские водолазы, делегации Большого театра и Эльсинора. Дом отъезжал туда, где исчезали персонажи, и покуда он исчезал, в запертую дверь все бился и бился Фирс. Двое волокли убитого Тузенбаха, из-под шинели тянулись трехметровые ноги. Промаршировал еще один полк, и еще один Тузенбах продирался сквозь строй, чтобы докричаться до Ирины: «Скажи мне что-нибудь!» А она не слышала его и кричала весело, потому что не знала еще, что видит его в последний раз: «Что? Что?»

Это было фантастическое зрелище — парад ге­роев и аллюзий, сцепление привычных ассоциаций с фантазиями, за которыми воображение до­рисовывает новые спектакли. А ведь еще скрипит транспортер и не подвезли вагон. Видя, с какой легкостью Крымов управляется с Чеховым и чело­ве­ческими массами, сложно представить, что первый спектакль в жанре «театра художника» он поставил всего семь лет назад. Это были «Недосказки» — его работа со студентами его мастерской в ГИТИСе.

К тому времени ему было под пятьдесят, он был состоявшимся сценографом, за спиной была работа с отцом, Анатолием Эфросом, и собственный режиссерский опыт — «Гамлет», после которого один мой коллега написал: «Какой бес внушил ему, что профессия режиссера интересней профессии художника?» В 2002-м Крымов стал преподавать художникам, но бес не оставлял его. За что сегодня мы говорим ему большое человеческое спасибо. Словом, Крымов — новатор нового века, чей театр укоренен в веке прошлом, захваченном на послед­нем его пике. Может быть, поэтому ав­торская, уникальная «Тарарабумбия» кажется квинтэссенцией русского театра. А может быть, она ка­жется такой, потому что наш театр — нескончаемый Чеховский фестиваль.

«Это не репетиция, а муштра, чувствую себя сержантом на плацу», — смеется Крымов. Он привык работать со своей маленькой командой, а тут 75 человек. Начинается разбор полетов. Барабанщики невесело стучат по ведрам, бороды нужны сегодня, а привезут только завтра, и вообще, «не слишком ли много людей у нас в гондоле?».

«Мы придумывали спектакль втроем — я, моя ученица Маша Трегубова и композитор Александр Бакши. Для общности придумывания нужны две вещи. Одинаково понимать, какой театр ты хочешь видеть. Вот водолазы — мы думали, нужны ли они. «Нужны, — сказала Маша, — потому что это тот сюр, который делает спектакль нашим, иначе чеховские герои выйдут, поговорят, а мы где будем?» И второе — нужно одинаково чувствовать больное. Если ты способен испытывать боль, читая Чехова, если ты чувствуешь, что это тебя выгоняют из дома, что это тебя или твоего дедушку заколачивают, тогда что бы ты ни сделал, даже если это будет безумно и экстравагантно, это будет Чехов. Хотел бы ве­рить, что во всей той глупости, которую вы сегодня видели, внутри лежит болевая точка».

Тут женщина подводит к нему мальчика, и Крымов уходит учить его рассыпать лото. Мальчик рассыпает лото, собирает. Я подаю ему бочку с номером 11 и тут вспоминаю: это же Гриша, ­утонувший сын помещицы Раневской.