Один из лучших современных британских писателей — Джулиан Барнс — сочинил роман «Артур и Джордж», о расследовании, которое ведет Артур Конан Дойль. «Афиша» обсудила с писателем создателя «Шерлока Холмса» и русскую литературу

— Вы написали роман, где главный герой — Конан Дойль, потому, что хотели написать о Дойле, или потому, что наткнулись на историю о деле Идалджи? Кто из этих двоих был первоисточником?
— Дело Идалджи само по себе. Я читал о «деле Дрейфуса» и где-то наткнулся на упоминание о том, что в Англии произошла история, в которой было множество параллелей и что Конан Дойль играл в ней ту же роль, что Эмиль Золя. Я никогда об этом не слышал и, как выяснилось, почти никто тоже. За сто лет оно как-то растворилось — притом что в каждой дойлевской биографии неизменно занимает пару страниц.
— То есть это вы открыли историю Идалджи широкой публике?
— Во всяком случае, удивительным образом она раньше не привлекала внимания ни историков, ни сочинителей художественной прозы. Когда я послал рукопись своему британскому издателю, он через несколько дней перезвонил мне, чтобы сказать, что ему понравилось и все такое и что у него только один вопрос: «Вы ведь выдумали все это, правда?» Я говорю: «Так вот же у меня в примечаниях ссылки на источники». — «Да? А я-то подумал, вы их тоже выдумали». Надо сказать, я был польщен.
— Вы ведь сами писали детективы, под псевдонимом Дэн Кавана. Дойль, как мэтр жанра, их как бы оценил? А вы можете сделать какие-то профессиональные замечания по поводу Дойля?
— О, по-видимому, правильнее всего было бы предположить, что Дойль счел бы триллеры Кавана, во-первых, непристойными, а во-вторых, никуда не годными. Ну а что вы хотите — в романах Кавана преступления часто не объясняются, ну или разъясняются лишь постольку-поскольку, как и бывает обычно в жизни. Я ничего не имею против шерлок-холмсовских историй, они мне нравятся, но если рассматривать их с точки зрения техники расследования, то все это вымыслы чистой воды.
— А Дойль вообще хороший писатель — по флоберовско-барнсовским критериям? Ему удавалось точно улавливать жизнь?
— Он очень хороший, профессиональный рассказчик. Сам он не причислял себя к писателям первого ряда, он знал, что был гораздо ниже по званию, допустим, Киплинга. Но он создал архетип, матрицу, которую другие разрабатывают вот уже сто лет, — и это совсем не маленькое достижение.
— Какой у вас любимый рассказ шерлок-холмсовский?
— Да, пожалуй что, «Собака Баскервилей». Но на самом деле я не то чтобы заядлый читатель Дойля. По крайней мере с тех пор как вышел из подросткового возраста. И когда я для «Артура и Джорджа» знакомился с его автобиографией и спиритуалистскими сочинениями, я намеренно избегал читать большинство его художественных произведений. Что меня интересовало, так это Дойль как человек действия (и любовник) — в большей степени, чем Дойль-писатель. И я не собирался писать одну из этих книг — напичканных скрытыми аллюзиями на какие-нибудь богом забытые новеллы, которые смогут уловить только знатоки.
— А вы сами принимали когда-нибудь участие в детективных расследованиях, ну то есть поисках правды не в литературе, а в жизни? Вам теперь не пишут такие письма, как Идалджи Дойлю?
— Никто — довольно благоразумно, надо сказать, — не просил меня помочь найти чью-либо собаку. Мне кажется, в повседневной жизни и так достаточно расследований. Почему он поступил так? Что стало с ней? Что он на самом деле об этом думал? И так далее.
— Идалджи — парс, эта важная тема в романе. У вас не сложились какие-то особые отношения после этой книги с парсами? Как они вообще реагируют на «Артура и Джорджа»?
— Сабантуй по поводу выхода книги я устроил в парсианском ресторане, недалеко от моего дома есть один такой. Еще я получил положительный отзыв от двух парсов, с которыми я к тому времени был знаком. Один из них был 18-летним сыном отца-парса и матери-шотландки — и у него тоже было очень плохое зрение. Так что в некоторых отношениях он был очень похож на Джорджа.
— А вы сами принимали ли когда-нибудь участие в спиритических сеансах?
— Однажды много лет назад я участвовал в небольшом сеансе столоверчения. У меня более-менее все это получалось — ну то есть подталкивать столешницу пальцем с большей силой, чем это выглядело со стороны. Но я не верил никогда во все это.
— О чем бы вы спросили дух Конан Дойля?
— Дойля? Дойля я бы спросил: «Вы там?» — и потребовал бы у него доказать это.
— Как вы полагаете, о чем люди будут спрашивать дух Джулиана Барнса в 2107 году?
— Знаете, тут ведь первый вопрос, собственно, в том, вспомнит ли кто-нибудь обо мне через сто лет. Может быть, какой-нибудь добросердечный аспирант спросит меня насчет моих книг.
— Судя по «Письмам из Лондона», сборнику ваших эссе для «Нью-Йоркера», которые тоже переведены и вот-вот будут напечатаны, — вы в середине 90-х довольно оптимистично смотрели на пришествие Тони Блэра. Что скажете сейчас: вы довольны его эпохой? Когда у Идалджи было больше шансов добиться справедливого расследования — в эдвардианской или в блэровской Англии?
— Одна из причин, по которой меня заинтересовало дело Идалджи, состояла в том, что мне показалось, что абсолютно такая же история могла бы произойти сегодня (и не только в Англии, во многих других странах) с той же легкостью, что и сто лет назад. Тони Блэра, когда он впервые возник в поле зрения, я рассматривал как по существу консервативного политика, который будет руководить тэтчеристским, ориентированным на рыночные ценности правительством. Он просто казался более смышленым, менее коррумпированным, чем консерваторы, на смену которым он пришел. Так что я не строил на его счет какие-то особенные иллюзии. Однако его истинным наследством будет иракская война — нечто, что было незаконным, аморальным и (может статься, неожиданным в случае Блэра) глупым. Это интересный вопрос: кто ввергает страну в большую пучину — циничный до мозга костей политик, который ведет себя разумным образом, или политик-идеалист, который ведет себя глупо?
— Если бы вы продолжали писать для «Нью-Йоркера» свои «Письма из Лондона», на какие темы вы бы сейчас реагировали? Литвиненко — это барнсовский сюжет?
— Мне придется писать о блэровском уходе и его «наследстве». С «Нью-Йоркером» вот в чем дело: я объяснял, что такое Британия и английские обычаи и традиции, американцам. Но история с Литвиненко больше похожа на внутреннее российское, чем на британское, дело.
— Правда, что англичане косятся теперь на русских с подозрением? Человек в лондонском метро, читающий Достоевского, напечатанного кириллицей, выглядит так же подозрительно, как человек арабской внешности с Кораном в руках?
— Я не сказал бы, что британцы косятся сейчас на русских с подозрением, и уж я-то точно скорее уселся бы в лондонском метро рядом с читателем Достоевского, чем с читателем Корана. Хотя большинство русских в Лондоне, похоже, слишком богаты, чтобы передвигаться на метро. Как этот владелец футбольного клуба, Челски его тут называют.
— В России ваше имя часто приводят в качестве козырного довода возможности существования писателя, которому удается говорить о жизни правду, и при этом устроенного не по русской модели; кто-то тут даже написал, что каждый барнсовский роман — это такая ампула, которую следует носить с собой и посасывать из нее здоровый скепсис, убежденность, что приватное всегда ближе к свободе, чем коллективное, общинное.
— Знаете, обычно когда меня хвалят, я никогда не отказываюсь, и сейчас я тоже не стану изменять этой своей привычке. Я очень рад, что у меня есть русские читатели, не в последнюю очередь потому, что русская литература — наряду с французской и британской — всегда была для меня главной. И я надеюсь, что если я действительно обладаю в России некой репутацией, то она будет отличаться от той, что у меня есть в Англии и Франции. Когда книги путешествуют, они меняются; с репутациями та же история.
— С момента выхода «Артура и Джорджа» прошло уже довольно много времени и… Это очень невежливо, если я осведомлюсь у вас, о чем будет ваша следующая книга?
— Боюсь, насчет моей следующей книги ничего я вам сказать не смогу. Такой уж я суеверный. Но в ней будет множество реальных людей, и это не роман.
— Я был на ваших чтениях однажды; мероприятие оказалось не менее увлекательным, чем ваши романы. Вас где-то можно увидеть живьем в ближайшие месяцы?
— Как это мило с вашей стороны. Вот в Швейцарии у меня на прошлой неделе были чтения высоко в горах. Аудитория была очень спокойной — не исключено, это воздействие разреженного воздуха. Пока что я не собираюсь никуда выходить, однако, главным образом из-за того, что работаю над новой книгой.