21 мая Артуру Расселлу исполнилось бы шестьдесят лет. В этот день о нем, умершем в полной безвестности девятнадцать лет назад, будет сказано очень много слов: наверняка не один и не два влиятельных музыкальных сайта опубликуют о Расселле подробные тексты; в твиттерах многих современных музыкантов можно будет напороться на ссылки на его песни; где-то будут организованы вечера памяти, на которых его друзья и коллеги будут вспоминать его самого и исполнять его музыку — и, держу пари, на подобные вечера придет достаточно много людей. Еще десять лет назад о том, что Расселла будут вспоминать именно так, невозможно было себе представить.
Десять лет назад о Расселле вообще знало очень немного людей, да и те, кто знал, понимали его исключительно по-своему. Коллекционерам и архивариусам диско он был знаком под разными псевдонимами — Dinosaur L, Indian Ocean, Felix — и был чтим как один из самых малоизвестных и оригинальных продюсеров золотой эпохи жанра. Поклонники странной музыки — из числа тех, что сейчас качают пластинки, выкладываемые в блоге Mutant Sounds, — знали Расселла как автора двух редких альбомов с прекрасными песнями под виолончель. Мозговитые исследователи современного академизма натыкались на имя Расселла в контексте его сотрудничества с Джоном Кейджем, Чарлзом Вуориненом и прочими американскими современными композиторами. О том, что все это один и тот же человек, не знал почти никто.
Одним из тех, кто примерно понимал, кто такой Расселл на самом деле, был Стив Натсон, нью-йоркский человек, который всю жизнь был так или иначе связан с музыкой — то в качестве исполнителя, то в качестве промоутера, то в качестве работника лейбла. Еще в 86-м его знакомый диско-продюсер Уолтер Гиббонс дал послушать ему сингл Расселла «Schoolbell/Treehouse» — и Стив, по его собственным словам, «сразу понял, что прожил все эти годы, чтобы услышать эту музыку». Натсон скупил все пластинки Расселла, которые только мог найти, а затем, уже в 90-х, разыскал Тома Ли, человека, с которым Расселл прожил последние одиннадцать лет своей жизни. Ли к тому моменту уже многие годы не слушал ничего, кроме музыки своего умершего любовника, — музыки, которую Расселл оставил после себя на тысяче собранных в коробки кассет и которая никому, кроме Ли, была недоступна. Уже в начале двухтысячных Натсон основал лейбл Audika Records и принялся издавать на нем всего Расселла, которого только мог издать: одно за другим в продаже появлялись переиздания старых альбомов музыканта, ретроспективы его изданных вещей и — самое ценное — неопубликованные доселе записи, по двадцать, а то и по тридцать лет пролежавшие в квартире Ли. Опытным путем выяснилось, что старые песни Расселла, не оказавшиеся нужными почти никому при его жизни, стали необходимы очень и очень многим: Натсон не успевал печатать дополнительные тиражи пластинок, про Расселла сняли документальный фильм и написали книгу, молодые музыканты стали с пугающей регулярностью заниматься интерпретацией его музыки, песни стали лицензировать для рекламы. Человек, всю жизнь остававшийся сугубо маргинальной по меркам музыкальной сцены Нью-Йорка 70–80-х фигурой, в одночасье оказался в одном пантеоне с ее самыми великими представителями. Дэвид Бирн, Лори Андерсон, Рис Чэтем, Sonic Youth, Артур Расселл — именно так, в один ряд и через запятую.
Причин этому две. Первая — банальная. Расселл, чем бы он ни занимался, всегда стремился сделать серьезную музыку как можно более понятной для обычного слушателя, а музыку простую — как можно более сложной. Если он работал в контексте академизма — то это был такой академизм, который, при некоторых допущениях, легко представить себе звучащим по популярному радио. Если это было диско — то это было абсолютно мутировавшее диско, сложное и не всегда понятное. Если это были поп-песни — то это были песни, лишенные телесной оболочки, раздетые до самых костей, структурно невыдающиеся (куплет-бридж-припев), но звучащие предельно абстрактно. Сегодня, когда самой важной группой эпохи назначены Animal Collective, стремившиеся всю свою карьеру примерно к таким же результатам, музыка Расселла звучит понятней, чем в восьмидесятые, когда разрыв между популярным и непопулярным искусством был в разы шире.
«Чем бы он ни занимался, Расселл всегда стремился сделать серьезную музыку как можно более понятной для обычного слушателя, а музыку простую — как можно более сложной»
Вторая причина — чуть более комплексная. Расселл успел записать невероятное количество музыки, которая при его жизни не была опубликована — и виной тому не отсутствие интереса со стороны звукозаписывающих компаний, а лишь его собственный характер. Перфекционист и контрол-фрик, Расселл всегда был недоволен собственным творчеством, годами переделывал свои песни и в итоге большую их часть так и не довел до состояния, в котором бы они устраивали автора. Если же он решался их издать, то требовал полного контроля над своим материалом, совершенно не думал о коммерческой стороне вопроса и в результате этого ссорился с готовыми выпустить его музыку людьми, большинство из коих, по стечению обстоятельств, были озабочены именно тем, чтобы она стала успешной. Смерть Расселла, как это ни ужасно звучит, избавила потенциальных издателей его творчества от работы с ним самим — и дала им возможность донести до слушателей те его сочинения, о которых он сам никому бы не рассказал.
На самом деле еще одна причина того, почему Расселл вдруг стал нужным всем — но ее, в отличие от двух предыдущих, логикой до конца не объяснить. Эта причина — его собственная судьба. Стив Натсон снабжает все свои переиздания краткими биографическими справками о жизни Расселла — и это совсем неслучайно. Через свои песни Расселл, как и любой другой великий поп-музыкант, умел чрезвычайно точно транслировать простейшие человеческие эмоции вроде радости, печали, надежды или разочарования — и эти эмоции возникали в его песнях пугающе естественными. Идеальный отверженный, гомосексуальный мужчина с изуродованным лицом, в раннем возрасте бежавший из аграрной Айовы в полную неизвестность, на протяжении жизни столкнувшийся с огромным количеством неприятностей, а в самом конце медленно и мучительно умиравший от страшной болезни, Расселл через музыку говорил о том, что происходит именно и только с ним. Его песни можно полюбить за красоту, оригинальность, неповторимый, неимитируемый и уникальный звук — но только узнав о подробностях его биографии, этим песням начинаешь безоговорочно верить. Поэтому любой текст о Расселле бессмыслен без рассказа о его жизни. Поэтому мы попытались вспомнить все основные этапы этой жизни — от самого начала до самого конца.