«The Sopranos» («Клан Сопрано»)
«Mad Men» («Безумцы»)
Десять лет назад выпускнику философского факультета Мэттью Вайнеру было 35, он работал штатным сценаристом успешного, но довольно позорного ситкома «Бекер» (что-то вроде «Хауса» для провинциальных домохозяек). У него были деньги, красивый дом, трое детей, и он ненавидел себя. Состояние, которое тактичные люди называют экзистенциальным кризисом, а менее тактичные — словосочетанием «беситься с жиру», выплеснулось в итоге на бумагу черной кляксой по имени Дон Дрейпер. Человек-костюм, застрявший между двумя самыми контрастными десятилетиями новейшей американской истории (алкоголическими 50-ми и лизергиновыми 60-ми), небездарный, успешный, глубоко несчастный, в глубине души слабак и немножко подлец — как все удачные выдумки, Дрейпер был более-менее списан автором с себя. И как следствие — не очень понятно было, кому еще захочется на него смотреть: от «Mad Men» по очереди отказались все крупные телепроизводители, включая известный своим радикализмом канал HBO; прошла пятилетка с лишним (в течение которой Вайнер успел еще поработать на последних сезонах «Клана Сопрано»), прежде чем вайнеровский экранный двойник нервно затянулся сигаретой в эфире второстепенного кабельного канала. Феномен «Mad Men» — умного сериала почти без сюжета, зато с обволакивающей динамикой «Санта-Барбары» — сам Вайнер обычно объясняет скромным «ну мы очень стараемся», а когда его спрашивают про некоторую монотонность драматургии, кивает на жизнь: та тоже небогата интересными сценарными поворотами, а третий акт в ней традиционно приносит не катарсис и победу над собой, а лишь четкое понимание, что впереди еще примерно тридцать лет вот такой же монотонной чухни.
— «Я разъясняю режиссерам реплики, часто даже что-то разыгрываю. У меня выходит отличная Джоан!»
— «Mad Men» описывает во многих смыслах ужасных людей. Они совершают чудовищные поступки, и они глубоко несчастливы. Но тем не менее они почему-то очень привлекательны. Вы их такими специально придумали?
— В идеале моя задача — придумать целостный мир. Лично мне нравится то время, и когда я уговаривал всех работать на «Mad Men», решающим аргументом часто были слова «это возможность пожить в те годы». Ну а то, что у героев не все в порядке и что они там творят, — так это же то драматическое мясо, с которым мы работаем. То же, что с «Кланом Сопрано»: героям кажется чистым счастьем ни на кого не работать и никому не давать спуску. И при этом они осознают реальное положение вещей: они-то должны работать, гнуться, они запросто могут сесть в лужу. В этом весь конфликт. Показать, как это работало, что это были за люди, сколько в этом было свободы, которой у нас больше нет.
— AMC — не канал по подписке, как HBO. Поэтому там есть довольно много ограничений. Вам это мешает?
— Нет. Немного стыдно, конечно, в этом признаваться, но в смысле их речи, например, я никогда не представлял себе это как-то иначе, чем то, что происходит сейчас. То есть герои, конечно, все время матерятся, и мы это прекрасно улавливаем — но реально слышать это нам совершенно не требуется. Нужно ли там больше голых тел? Не знаю… На мой вкус, сериал в самый раз грязен и в самый раз груб. С другой стороны, я вижу некую особую элегантность в том, чтобы работать по этим правилам: то, что за кадром, соблазнительнее того, что в кадре. Хоть это и древнее как мир клише.
— А разбивка рекламой вас не бесит? Вы как-то пытаетесь под нее подстроиться?
— Я пишу эпизод целиком. Потом, при монтаже, мы выясняем, где будет перебивка, и пытаемся найти ей применение. Она может обозначать смену дня, или течение времени, или еще что-то — то есть иногда с художественной точки зрения от нее сплошная польза. Хотя, конечно, всегда приятнее, чтобы зритель смотрел серию и не отвлекался на рекламу. Но кто платит, тот и заказывает музыку.
— Вы еще и исполнительный продюсер всего проекта. Насколько тщательно вы контролируете процесс съемок? Вы говорили, что не зацикливаетесь на мелочах…
— В этом месте некоторые мои коллеги могут расхохотаться…
— Тогда в чем состоит ваша роль в тех эпизодах, где вы не значитесь сценаристом?
— Через меня проходит каждое слово, которое произносится на экране. Сценарии переписываются по многу раз и всегда с моим участием. В смысле выбора актеров — я контролирую каждое решение. Даже если у персонажа только одна реплика, я все равно присутствую на кастинге. Я присматриваю за реквизитом, значительная часть которого все равно прописана в сценарии. Мне заранее показывают все костюмы, часть из них я тоже вписываю в сценарий. Вообще, в сценарии зафиксировано очень много деталей. Что люди пьют, где они сидят и так далее. Я работаю с режиссерами, на специальных встречах я разъясняю им реплику за репликой, часто даже что-то разыгрываю. Неловко, конечно — но у меня выходит отличная Джоан! И еще я слежу за монтажом, сведением звука и цветокоррекцией. Всего у меня что-то около девяти специальностей.
— Как далеко вперед вы планируете сериал?
— Ну восемь лет назад, когда я писал пилот, у меня еще, конечно, не все в голове уложилось, но я точно представлял себе направления, в которых будут развиваться персонажи. Там сразу было заложено очень многое про то, что это за люди и как они мыслят. А есть ли у меня какой-то дальний план? Ну да, я хотел бы увидеть моих героев в 1972 году. Но есть ли у меня в голове какое-то важное событие, которое с ними тогда случится? Типа Дон участвует в президентских выборах? Нет, таких ориентиров у меня нет. Хотя я бы за него проголосовал.
— За Дона?
— Да, и против Никсона.