Заявленный Херцогом (режиссер и сценарист) и Линчем (генпродюсер) как возвращение к старомодной формуле развлекательного кино — мало денег, хорошие актеры, интересная история — «Мой сын...» был в итоге воспринят большинством как странная шутка двух гениев. В Венеции, где он (кажется, тоже в порядке шутки) претендовал на «Золотого льва» одновременно с херцоговским «Плохим лейтенантом», все вежливо посмеялись. Самый страстный поклонник картины — Роджер Эберт в качестве аргумента в ее защиту использует фразу: «Я тоже однажды ездил верхом на страусе».

За основу взят реальный случай из художественной жизни Сан-Диего конца 1970-х — великовозрастный гуманитарий, игравший Ореста в студенческой постановке «Орестеи», вжился в роль и зарубил антикварной саблей маму. После чего взял в заложники двух (кого именно — умолчим, но это очень смешно) и полдня морочил голову окружившему его спецназу. Линч с Херцогом что-то поменяли, многое досочинили (историю с заложниками, например), но Эсхил, зарубленная мама и то, что убийца был талантливый баскетболист, — это все правда. В 1990-е Херцог вроде даже встречался c прототипом, к тому времени уже выпущенным из дурдома — тот жил в трейлере и поклонялся самодельному алтарю, посвященному фильму «Агирре» («И тут я понял, что дело дрянь», — даже если это выдумки, все равно прекрасно).

Половина действия происходит на парковке перед гаражом, где топчется вежливый следователь Уиллем Дефо и куда через оцепление подтягиваются друзья и близкие сбрендившего. Вторая половина — рассказы этих самых близких, не столько проливающие свет на причины случившегося, сколько добавляющие безумию выпуклости: во флешбэках герой находит Бога в банке овсянки, гостит у страусов, штурмует госпиталь со словами: «Я хотел бы навестить больных как таковых» и так далее. Cнято за три копейки, на цифру, без осветителей, география съемок при этом — как у средней руки фильма с Вин Дизелем: Тихуана, кажется, Торонто, в какой-то момент артист Шеннон с вытаращенными глазами левитирует по базару где-то в предгорьях Памира, смущая местных торговцев. Внутреннее перерождение героя происходит на берегу реки Урубамба, на которой снимались «Агирре» и «Фицкаральдо».

Большая часть удовольствия (фанатского и, наверно, малоинтересного для тех, кто спокойно относится к Линчу и Херцогу) происходит оттого, что «Сын» — это даже не диалог, а что-то вроде диффузии двух любимых авторов на уровне тем, образов, интонаций и вообще всего. Эффект как в бергмановской «Персоне» — два лица становятся одним. Домашние карлики Дэвида водят хороводы с любимыми животными Вернера, оставшиеся со съемок «Лейтенанта» негритянки прислуживают маме Лоры Палмер, херцеговские безумцы дурными голосами обсуждают линчевский кофе. Шеннон на пике безумия начинает довольно недвусмысленно изображать самого Линча. (Шутка для своих — крик героя: «Хватит уже медитировать!»)

Есть красивое определение, принадлежащее критику Рождественской: «фильм Херцога, приснившийся Линчу». Впрочем, из любви к точности — вся эта затея больше похожа не на сон, а на что-то из области столоверчения и чревовещания: Линч как окончательно дематериализовавшаяся эфирная сущность (кто-то верит, что он когда-нибудь еще что-то снимет сам?) использует Хецога в качестве медиума — тот благородно позволяет и сам в процессе веселится. Расшифровка посланий от призраков — понятно, сомнительное занятие, но нельзя не отметить, что Линч, в бытность действующим режиссером не баловавший прямолинейными высказываниями, здесь чужими руками выстукивает практически манифест. Что-то типа того, что искусство — это или баловство или такая штука, от которой сходят с ума. И что чем больше ты понял, тем хуже у тебя с дикцией и тем больше тебе идет смирительная рубашка.

Символично и то, что кино, где тебе долго морочат голову страусами и эвменидами, заканчивается очень простодушной метафорой: баскетбольный мячик, оставленный убийцей в общественном парке, чтоб его нашел «какой-нибудь юный будущий игрок», последовательно становится деталью городского пейзажа, объектом прекрасного (его щелкает мыльницей девушка-хипстер) и в конечном счете действительно находит нового хозяина. Для любителей культурных референций — похожей по смыслу и составу участников сценой заканчивался предсмертный фильм Тарковского. Но Линч, последние лет десять сидящий в своем черном вигваме, изредка выставляя на крыльцо что-нибудь смешное (то песню, то рекламу лабутеновских туфлей), — он, конечно, устроился лучше. Ему, чтоб надиктовать завещание потомкам, даже не надо умирать.