Фотография: Andreas Larsson (Эндрю Батлер)
Hercules & Love Affair, самые тщательные и убедительные нью-йоркские реаниматоры диско, поначалу казались чисто студийным проектом — но к нынешнему моменту превратились в мощнейший танцевальный оркестр, передвижной цирк с девицами и аттракционами. Гениальный андрогин Энтони, певший на альбоме группы, на гастроли с ними не ездит — но и без него Hercules & Love Affair отрабатывают на все сто. Екатерина Дементьева вышла на связь с организатором ансамбля Эндрю Батлером и записала его монолог
Я рыжий, но я не лиса. Я — слон. Кроме того, в зоопарке под названием Hercules & Love Affair водятся обезьянки и парочка райских птиц.
С Энтони как вышло: я был его фанатом, потом мы познакомились где-то в клубе, начали общаться. И оказалось, что наши взгляды на мир совпадают. Мы болтали про то, какую великую музыку делали Boney M., Артур Расселл и Cocteau Twins. Я что-то сочинял, Энтони пел. Иногда к нам присоединялась моя подруга Ким Энн Фоксман — теперь главная наша вокалистка. Однажды Энтони поехал в тур, и я с ним — футболки продавать. В Берлине к столику подошла темнокожая девушка, звали ее Аэрея Негро. Мы стали болтать, она оказалась певицей и сообщила, что больше всего на свете любит техно и оперу. После этих слов я ее навсегда запомнил и, когда уже записывал альбом, нашел через берлинскую техно-тусовку. Еще есть у нас парень, Шон, которого я на одном из ранних концертов заприметил в зале и подумал — как же круто он выглядит, очень похож на Сильвестра — самого моего любимого диско-певца в мире. В общем, можно сказать, что группа Hercules & Love Affair получилась только потому, что мы все однажды почувствовали друг к другу сильное притяжение.
Двое моих кумиров происходят из вроде бы совершенно параллельного мне мира хард-рока и хеви-метала. Номер один — это певица Дон Кросби, она играла в конце 80-х в группе Fear of God. Гениальная поэтесса — она писала совершенно пронзительную лирику, очень интимную. Песни у нее были темные и грустные — но как она их пела! Дон Кросби умела звучать кристально чисто, как ангел, и хрипела, как дьявол, и звенела, как маленькая девочка. Ошеломительная она была, умерла очень молодой, выпустила всего две пластинки, но на меня впечатление произвела сокрушительное. Второй мой герой — это Джастин Бродрик, гитарист Napalm Death и основатель Godflesh и Jesu. Я с ним никогда не встречался — наверное, умер бы от волнения, если бы это произошло. Боюсь, что он, будучи, как мне кажется, человеком традиционных взглядов, решит, что я какой-то подозрительный фрик. Но все равно мечтаю с ним познакомиться.
На самом деле я живу совсем не как фрик: переехал из Нью-Йорка обратно в Денвер, просыпаюсь в 7 утра, варю кофе, встаю у окна поглазеть на горы. Иду в спортзал, потом звоню кому-то из родственников и иду с ним обедать. После чего занимаюсь музыкой, а там и ужин.
Поначалу Hercules & Love Affair играли как настоящий фанковый оркестр — с духовой секцией и живым барабанщиком. Было довольно весело, очень по-нью-йоркски, очень в духе середины 70-х — короче, круто, но все это звучало совсем не так, как на танцполах, которые я знал и любил по-настоящему. Я люблю, когда бас пульсирует так, что ты ощущаешь его прямо в сердце. Один парень — ему уже пятьдесят, он ветеран техно-движения, играл в группах типа Meat Beat Manifesto и все такое — помог нам сделать звук, внутри которого вся эта диско-эйфория, живые инструменты и ощущение праздника уживаются с напряженностью детройтского танцпола лучших времен.
Еще не все сокровища диско-музыки успели затереть до дыр на танцполах — недавно мне по страшному секрету дали послушать сорокапятку с синглом продюсера Чельсо Валли, который вообще-то сочиняет песни для Эроса Рамазотти и Лары Фабиан. Убийственный, стопроцентный, нигде не изданный хит — предназначавшийся для итальянского телевидения в 70-х!
Я поступил в танцевальную школу эдаким футбольным здоровяком — два года играл в соккер, и еще два — в регби. Правила там довольно жесткие, ты постоянно находишься в эпицентре какой-то бучи. Мне вообще всегда казалось, что американский футбол — спорт для идиотов и голову там включать не надо. Но потом убедился, что в нем еще как приходится соображать.
В музыкальном колледже у меня были хорошие учителя — мой преподаватель фортепиано, в частности, был пианистом у Филипа Гласса. Студентом я все мечтал пуститься в эксперименты, но чем старше становлюсь, тем больше думаю о том, чтобы написать музыку для балета или кино. В смысле — я обеими руками за хаус и техно, но вдруг вот стало тянуть на классику.
18.30, на главной сцене Пикника